Юноша не завидует своим сверстникам, которые каждый понедельник, отстояв службу у источенного жучком амвона, нарядившись в воскресные костюмы, идут в дальний город. Расхаживая среди пузырьков и банок со снадобьями, он тоже научился рассуждать о новых месторождениях и по именам знает тех, кто заказывал целые бутылки с настоем из апельсинового цвета, чтобы купать в нем своих индианок; он заучивает необычайные названия рек, которых нет в книгах, и, поддавшись колдовству щемящих душу названий Катаниапо или Кунукунума, грезит над картой, без устали рассматривая сплошь закрашенные зеленым области без единого населенного пункта. И однажды на рассвете он вылезает в окно своей лаборатории, идет к пристани, где старатели уже поднимают паруса на своем суденышке, и просится на борт, предлагая взамен лекарства. Десять лет подряд он делит с ними нищету, разочарования, недовольство и в большей или меньшей степени вознагражденное судьбой упорство. Ему не везет, он не сдается и идет дальше; однако чем дальше он заходит, тем все более одиноким становится, постепенно привыкает беседовать с собственной тенью.
В одно прекрасное утро он выходит к Большим Плоскогорьям. Девяносто дней он бродит по ним, блуждая меж безымянных гор, питаясь личинками ос, муравьями да кузнечиками, как приходится делать индейцам в месяцы страшного голода. И когда он наконец попадает в эту долину, то едва передвигается, потому что на одной ноге у него мясо прогнило до кости.
Местные индейцы – оседлое племя, по уровню культуры схожее с племенами, создавшими глиняный кувшин для погребального обряда, – эти индейцы лечат его травами. До него они видели еще только одного белого и считают, как считают очень многие племена, живущие в сельве, что мы – последние потомки некогда многочисленного, но теперь вымирающего, трудолюбивого, но хилого народа. Выздоравливает он нескоро и за это время успевает втянуться в труды и заботы окружающих его людей. И однажды ночью, у подножья скалы, отливающей оловом в лунном свете, он находит золотой песок. В Пуэрто-Анунсиасьон он обменивает его на семена, какие-то саженцы, сельскохозяйственные орудия и кое-что из столярного инструмента. Во второй раз он привозит оттуда в своей лодке пару спутанных по ногам свиней. Потом – тельную козу и молоденького, только что отлученного от матери бычка, и для этого животного индейцам – как некогда Адаму – приходится придумывать название, потому что такого зверя им еще не случалось видеть. Постепенно жизнь, окружающая Аделантадо, становится ему интересной. И когда по вечерам он купается у подножья водопада, девушки-индианки призывно бросают ему с берега маленькие белые камешки.
Наконец наступает день, когда он берет жену, и в этот день у подножий скал гремит шумный пир. Однажды ему приходит в голову, что если он и впредь будет появляться в Пуэрто-Анунсиасьон с золотым песком в карманах, то очень скоро старатели выследят его, и хлынут в эту неведомую им долину, и изгадят здесь все своей алчностью, злостью и ненасытностью. Желая обмануть закравшиеся в них подозрения, он начинает напоказ заниматься торговлей чучелами птиц, орхидеями и черепашьими яйцами.
И приходит день, когда он догадывается, что основал город. Быть может, он тоже испытал некоторое удивление, какое испытал и я, обнаружив, что глагол «основывать» можно употребить применительно к городу и с местоимением «я». А если допустить, что все города рождаются именно таким образом, то вполне можно ожидать, что настанет время, когда и в Святой Монике – Покровительнице Оленей будут построены памятники, мосты и аркады. Аделантадо планирует Главную площадь, строит Дом правительства. Потом составляет акт об основании города и закапывает его под камнем, на видном месте. Он указывает место, где будет кладбище, чтобы и сама смерть знала порядок. Теперь он знает, где есть золото. Но золото его уже не влечет. Он оставляет поиски Маноа, потому что гораздо больше его интересует теперь земля и еще – возможность устанавливать на ней свои собственные законы. Он не рассчитывает на то, что создаст нечто подобное земному раю, занимавшему древних составителей карт. В этом городе есть болезни, он не защищен от стихийных бедствий и ядовитых пресмыкающихся, насекомых и хищников, которые пожирают заботливо выращенных домашних животных; случаются здесь наводнения и голод, и часто человек оказывается бессильным перед гангреной, отнимающей руку. Но человек испокон веков приспособился переносить эти несчастья, и даже поражение – не что иное, как продолжение этой первозданной борьбы, составляющей один из самых истинных законов существования.
