Потерянные следы полностью

«Пусть золото, – говорит Аделантадо, – останется на долю тех, кто возвращается туда». И это туда звучит в его устах с оттенком пренебрежения, словно занятия и стремления людей оттуда – дело недостойное. Несомненно, природа, окружающая нас, несмотря на всю ее красоту, страшна и жестока. Но те, кто живет на лоне этой природы, находят ее гораздо менее суровой и гораздо в большей степени подвластной руке человека в сравнении с ужасами, неожиданностями, жестокостью и никогда не иссякающими угрозами существованию, которые подстерегают людей там. Здесь бедствия, болезни и естественные опасности принимаются как должное и являются составной частью довольно сурового порядка. Но в этом мире жизнь и не считают развлечением; здесь каждый инстинктивно понимает это и принимает ту роль, которая отведена ему в огромной трагедии существования. В этой трагедии, как и положено, имеется единство времени, действия и места: и смерть здесь орудует с помощью своих посланцев, которые являются в хорошо всем знакомых одеждах из яда, чешуи, огня и гнили или приходят в виде грома и молнии, которыми пользуются здешние боги в дни гнева точно так же, как пользуются ими боги, издавна живущие среди нас. Люди сельвы, согреваясь под солнцем или у костра, смотрят на жизнь гораздо проще, находя причину для радости и в утреннем тепле, и в богатом улове рыбы, и в дожде, выпадающем после засухи, а взрыв всеобщего ликования с песнями и барабанным боем вызывается такими простыми событиями, как, например, наш приезд.

«Должно быть, именно так жили в городе Еноха», – подумалось мне, и снова в моем сознании всплыл один из тех вопросов, которые одолевали меня в первые часы нашего прибытия. Мы как раз вышли из Дома правительства подышать ночным воздухом, Аделантадо указал мне на встающую стеной скалу, где на огромной высоте неведомыми мастерами были начертаны какие-то знаки; мастера эти могли подняться на такую высоту только по лесам, существование которых на этой ступени материальной культуры невозможно было даже допустить. В лунном свете различались изображения скорпионов, змей, птиц и какие-то еще, на мой взгляд, бессмысленные рисунки, которые, вполне вероятно, могли быть также знаками зодиака. Все мучившие меня сомнения совершенно неожиданно разрешил Аделантадо. Однажды, рассказал Основатель, когда он возвратился из очередного путешествия, его сын Маркос – тогда еще юноша – поразил его, рассказав историю великого потопа. В отсутствие отца индейцы рассказали юноше, что петроглифы, которые мы как раз в этот момент разглядывали, были сделаны одним человеком в те дни, когда вода небывало поднялась и река разлилась до этого самого места; тогда этот человек, видя, что вода прибывает, спас в огромном каноэ по паре различных животных. Ливень не прекращался долгое время, быть может, целых сорок дней и сорок ночей, и когда он кончился, то человек послал крысу узнать, прекратилось ли великое наводнение, и крыса вернулась к нему с маисовым початком в лапках. Аделантадо не хотел рассказывать своим детям историю Ноева ковчега, почитая эту историю выдумкой, однако, видя, что они знают ее с небольшим лишь различием, заключающимся в том, что вместо голубя появляется крыса, а вместо оливковой ветви – маисовый початок, Аделантадо поведал тайну родившегося города брату Педро, которого считал настоящим человеком, потому что брат Педро был из тех, кто в одиночку путешествует по незнакомой местности, умеет ухаживать за больными и разбирается в травах. «Раз уж им все равно расскажут эти самые истории, то пусть они узнают их так, как в свое время узнал их я».

Я подумал о том, что во всех религиях есть свой Ной, и мне пришло в голову, что индейскому Ною гораздо больше подходит маисовый початок, чем голубь с оливковой ветвью, особенно если принять во внимание, что никто никогда не видел в сельве оливы. Но монах резко перебил меня, довольно воинственно спросив, уж не забыл ли я о подвиге искупления. «Некто умер за тех, кто здесь родился, и надо, чтобы они об этом узнали». И, связав лианой две ветви в форме креста, он почти гневно водрузил их на том месте, где назавтра должны были начать сооружение круглой хижины, которой предстояло стать первым храмом города Еноха. «Кроме того, он пришел сюда, чтобы выращивать лук», – словно извиняясь, сказал Аделантадо.

(27 июня)