Вот уже два дня, как мы, выйдя за границы всякой Истории и даже самых ее темных и не отраженных в летописях эпох, шествуем по панцирю планеты. Мы идем, медленно поднимаясь все выше, пробираемся на лодках по потокам от водопада к водопаду, а затем втаскиваем лодки на своих плечах с одного уступа на другой, дружными криками подбадривая друг друга. И наконец добираемся до подножья Больших Плоскогорий. Это обнаженные скалы, с которых миллионы лет постоянных ливней смыли покров, – если он вообще был, – отчего контуры их обрели величественные в своей простоте линии земной геометрии. Это первые памятники, которые поднялись на земной коре, когда еще не было в мире глаз, способных узреть их; величие этих древних, не имеющих себе равных по родословной громад действует угнетающе. Одни напоминают гигантские бронзовые цилиндры, другие – усеченные пирамиды, третьи – вытянутые кристаллы кварца, застывшие среди вод. Некоторые из них шире у вершины, чем у основания, и сплошь испещрены альвеолами, словно гигантские кораллы. Иные несут на себе печать таинственной торжественности, как некие врата чего-то, – чего-то неизвестного и ужасного, – к которому, должно быть, и ведут туннели, пронзающие толщу скал всего в ста пядях над нашими головами. Каждое плоскогорье имеет свою собственную морфологию, именно ему присущую форму ребер, остроугольную усеченность граней, прямые или изломанные очертания склонов. Те из них, что не украшены обелисками красноватого цвета или базальтовыми утесами, окаймлены террасами, имеют скошенные края, острые углы или увенчаны диковинными каменными столбами, тянущимися друг за другом, словно в процессии. Но бывает, что нарушая суровость пейзажа, то здесь, то там мелькнет необычной формы камень или причудливое нагромождение скал, внося – в сговоре с водой – движение в это царство неподвижности. Вдали виднеется почти красная гранитная гора; меж семи зубцов венчающего ее карниза спадают семь желтых каскадов. А вот река швыряет вперед свои воды, и те, разбиваясь, встают радугой на склоне, вдоль которого вехами поднимаются окаменевшие деревья. Вспененный поток бурлит под огромными, возведенными природой арками, и грохочущее эхо реки словно раздвигает эти арки; а поток превращается в каскад, ступенями уходящий вниз из одного озерца в другое. И угадывается, что на самых вершинах, на последних ступенях подлунного плато, у самых облаков, таятся озера, охраняющие свои девственные воды в одиночестве, которого никогда не нарушал человек. На рассвете здесь все покрывается инеем, вода промерзает до дна, берега озер поблескивают опаловым льдом, а в пропастях ночь наступает много раньше заката. На краю пропастей застыли монолиты, поднимаются вверх каменные пики и туманом дышат трещины гор. А смявшиеся в складки камни, похожие на сгустки затвердевшей лавы, – должно быть, метеориты, упавшие сюда с других планет. Мы не разговариваем. Мы в смятении. Мы подавлены великолепием этих грандиозных творений природы, разнообразием контуров этих гор и необозримостью их теней, бесконечностью и неисчислимым множеством плоскогорий. Мы чувствуем себя незваными пришельцами, которых в любой момент могут выбросить вон из этого заповедного царства. Перед нами мир такой, каким он был до появления на земле человека. Там, внизу, у больших рек, мы оставили чудовищных ящериц, анаконд, рыб-млекопитающих, живущих в пресной воде акул, электрических угрей и лепидосиренов, сохранивших в своем облике черты доисторических животных, происшедших от ящеров третичного периода. И хотя бывает слышно, как что-то копошится в зарослях древовидных папоротников, а в расщелинах трудятся пчелы, все равно кажется, что здесь нет живых существ. Будто только что спали воды, обнажилась суша, взошла зеленая трава и лишь начинает пробиваться огонек жизни, огонек, который отныне будет гореть денно и нощно. Мы на пороге зарождения жизни, в конце четвертого дня творения. И если мы отступим еще хоть немного в глубь времен, то попадем туда, где начинается страшное одиночество, в котором находился создатель, – в звездную печаль, когда не родились еще радость и ликование, когда земля была пустой и хаотичной, а бездна вселенной заполнена мраком.
Уставы твои были песнями моими…
