Когда мы закончили говорить о произошедшем в тюрьме, он сказал вот что: «У тебя есть два пути, Либо ты вернешься в тюрьму, либо продолжишь учиться.» Он сказал мне точно то же самое, что и Лидия до его прихода. Я ответил, что не могу вернутьсяв училище, что подготовлюсь и сдам выпускные экзамены экстерном. Мы долго рассуждали, он привел много основательных аргументов в пользу того, почему я должен был согласиться с ним, но мне казалось несправедливым, что меня восстановят в училище, а Сергей Шихарев нет. Он пообещал, что позаботится о том, чтобы того восстановили тоже, если он этого захочет. Я не мог отказать ни ему, ни Лидии с ребенком, и я согласился. Все вернулось в прежнее русло.
Каждую субботу меня отпускали домой, но в понедельник утром я уже должен был быть в казарме. Летом началась война, поэтому все лето мы находились на казарменном положении, лишь два раза мне дали отпуск на неделю, так как мы проводили учения в полевых условиях. Все спешили окончить училище, чтобы пойти на войну. У меня же, честно говоря, не было такого желания. Я не боялся войны, но после того, как я побывал в тюрьме, и выслушал на этот счёт абсолютно другие соображения людей, то так же, как и они, я стал считать и самодержавие, и эту войну злом и бессмысленностью, амбициозными играми больших дядей ценой чужой крови. Офицерская карьера меня тоже не привлекала, но сказать, что я знал, чего хочу, также было бы неверно. И раньше мне не очень-то нравилась служба, но, тем не менее, мною двигала определенная цель – быть лучшим, оправдать доверие своего дяди. Сейчас этот настрой куда-то пропал, но, все равно, я хорошо учился.
Оказывается, от семьи Великого князя скрывали, что я вновь учусь в училище. Семья же Сахновых думала, что я по-прежнему сидел в тюрьме. Об этом я узнал лишь после того, как после выпускных экзаменов мне присвоили чин корнета лейб-гвардии, и выдали диплом на имя князя Амиреджибова-Грузинского. Также звали меня и по журналу. Козин сказал, что так нужно, но я и представить себе не мог, что и диплом мне выдадут на эту фамилию. Практически без моей воли мне поменяли фамилию, хотя это было не очень-то большой новостью для меня.
Козин вызвал меня в свой кабинет. Я явился, и тут же узнал Густава Маннергейма, который находился в его кабинете. Оказалось, что вот уже два дня, как он гостил в Петербурге.
– Вы не передумали служить у меня? – спросил генерал у меня. Я ответил с удовольствием:
– Никак нет, господин генерал! Давно ждал этого дня.
Козин довольно улыбнулся мне.
– Тогда попрощайтесь с вашей семьей. Будете служить в моей дивизии на юго-западном фронте.
Всего месяц назад Густав Маннергейм был назначен командиром двенадцатой дивизии, которая входила в состав второго корпуса девятой армии под командованием Хана-Нахичеваньского. Я знал, что Гапо Датиева распределили в состав Кавказского полка. Объединение этих полков называли «Дикой дивизией», и руководил им сам Великий князь, брат Императора, Михаил Александрович Романов. Я даже обрадовался, что мы с Гапо – будем служить по близости друг от друга.
Маннергейм зачислил меня в штаб дивизии своим порученцем. Из своей конюшни он выдал мне ахалтекинского породистого жеребца, который отличался от других лошадей и цветом, и высокой голенью. Я сразу полюбил его. Осенью и зимой ничего особенного не происходило, мы совершали лишь позиционные маневры.
Но вскоре я почувствовал запах и биение сердцавойны. Первые же месяцы стали для меня большой школой, и я почувствовал, какое большое значение имеет на фронте каждый человек, точное выполнение запланированного и отданного распоряжения. Даже малейшее отклонение заканчивалось крайне тяжелыми последствиями. Некоторые офицеры считали это неизбежными военными потерями. Здесь будто уже привыкли к бессмысленным жертвам, я же на все это смотрел совсем другими глазами, и поэтому страшно переживал любую такую бессмыслицу. Вскоре я почувствовал, в чем было дело. Будучи еще корнетом, я понял и свое значение в этой войне: у меня в высшей степени было развито чувство ответственности. Видимо, Маннергейм почувствовал этои однажды, не помню почему, но похвалил меня. Потом он сказал: «Если в Вашем возрасте у офицера нет именно такого чувства, то у него нет и будущего, а у его солдат – шансов на выживание.»
Я смог дважды повидаться с Гапо. Я встретился и с несколькими другими выпускниками нашего училища. Той же осенью я познакомился с еще одним нашим выпускником, Владимиром Каппелем, он служил в штабе Четырнадцатой дивизии. Он был старше меня лет на двенадцать. В ходе нашего первого же разговора, он мне очень понравился. Я был удивлен, что он знал о моей дуэли. Выходит, что об этом знали и другие выпускники, так как каждый из них старался сохранить тесную связь с училищем и между собой тоже. В марте его перевели в штаб юго-западного фронта офицером по особым поручениям.
