– Не позволю моих героев в тюрьме сгноить. У нас найдется достойный человек, и не один, который вызовет вас на дуэль.
– Это невообразимо! Куда я попал?
– Вообразимо, надо только хорошо постараться.
Вот такие горячие речи доходили до меня. Короче говоря, всеучилище встало на мою защиту, даже те, кто не очень-то оправдывал причину моего конфликта со старшекурсником. Сам не знаюпочему. Возможно, подействовало то, что первым выстрелил Сахнов и ранил меня, а мой выстрел последовал за этим. Быть может, расположение курсантов не было бы таким, если бы я стрелял первым. Положа руку на сердце, скажу, что если бы я стрелял первым, то я бы ранил его в руку, чтобы у него не было шанса выстрелить в меня. Я часто думал и о том, почему пуля, нацеленная в грудь, попала мне в живот, ведь Сахнов был хорошим стрелком. Этот вопрос всю жизнь волнует меня, и я хочу им поделитьсяс вами. Первое, это то, что его пистолет был действительно заряжен некачественно, и по этой причине не достиг назначенной цели. Выстрел был нацелен в грудь, прямо в центр, но пуля попала ниже. Это сомнение таковым и осталось и мучает меня всю жизнь. Второе, это то, что когда я положил руку на живот, он невольно взглядом последовал за моим действием и выстрелил. Сахнов был хорошим стрелком, но я не знаю, стрелял ли он когда-нибудь из такого оружия. Но факт остается фактом, у него сдали нервы. Его взгляд следовал за моей рукой, как за двигающейся мишенью. Так или иначе, раз я тоже оказался пострадавшим, то и отношение ко мне в училище сложилось несколько иное. В мое оправдание появились аргументы, в том числе, и у начальства. Но кому-то очень было нужно наказать меня, и чем больше меня защищали, тем с большим азартом и агрессивностью он пытался достичь желаемого. Наверное, он не был моим ровесником, в противном случае вызвал бы меня на дуэль. И раз я не был ему равным, он со своей высоты хотел уничтожить меня. Прокурору всё же удалось добиться своего: «Чтобы не случился скандал, и мне не пришлось вызвать полицейский отряд, отдайте мне его на две недели, поберегите и честь моего мундира,» – заявил он. Все закончилось тем, что начальник училища заставил его написать расписку, о том, что в случае нарушения уговора, или если что-нибудь случится с Амиреджиби, вся ответственность за произошедшее возлагалась на прокурора.
В тот день чуть было не сорвался учебный процесс, курсантов с трудом удерживали в классах. Те, кому удалось выйти во двор, с бранью провожали прокурора. Меня усадили в полицейскую карету, товарищи ободряющими возгласами проводили меня.
Дело шло к вечеру, когда меня привезли в «Кресты». На мне была курсантская шинель без погон и знаков отличия, на плече висел военный вещмешок с личными вещами. Двое надзирателей завели в какую-то комнату и заставили долго ждать, пока решался вопрос, куда меня определить, в карантин или прямо в камеру. Я слышал, как они шептались. Один говорил, что меня нельзя было помещать в карантин, так как это может вызвать скандал. Другой отвечал, что если они не сделают так, то им не избежать наказания. Раз десять они выходили и возвращались в комнату обратно. Потом они привели меня к дверям карантина и обыскали. В карантине стоял такой шум и гам, можно было подумать, что здесь идет война. Конвой с иронией посмотрел на меня, открыл двери, крикнул, «принимай!» и втолкнул меня в общую камеру карантина. На какое-то мгновение стало тихо, все силуэты застыли в движении, я ничего не мог видеть. Как только дверь закрылась, все тут же продолжили крики и драку, а дрались они не жалея друг друга. Я никак не мог понять, кто кого и за что бьет. Дралась вся камера, и как только они различали, кого бить, ума не приложу. Большую камеру еле-еле освещала одна лампочка. Я торчал у дверей на расстоянии всего одного метра от дерущихся, они размахивали кулаками почти перед моим носом. Двое дерущихся столкнулись со мной, я осторожно отодвинул их рукой, потом еще раз повторилось то же самое, сейчас мне уже пришлось более энергично противостоять их натиску. Вдруг несколько человек, стоявших позади, с криком навалились на них и все вместе прижали меня к двери. В это время дверь открылась, и мы все вывалились наружу. Я оказался подо всеми и почувствовал боль в раненой руке. Рядом стояли надзиратель и какой-то начальник, они закричали, и все тут же замерли, и замолкли. Я кое-как выкарабкался из этой свалки людей и встал там же у дверей. Надзиратель или начальник, точно не помню кто, крикнул: «Всем, кто стоит на ногах, выйти и встать у стены! Не сметь садиться на нары, а то все ребра переломаю и отправлю в карцер!»
