– Тайное подразделение внутри Моссада, профессиональные убийцы, засекречены так, что никто не признает факта их существования… но они существуют.
Я спросил, есть ли какие-либо новости о Бейне.
– Пока нет. Но если эти парни охотятся за ним – а Ван Страатен говорит, что так оно и есть – то они не только вернут эскиз, но и Бейна грохнут.
Я снова замолчал, думая об Аликс.
– Вы с Верде никому не должны рассказывать об этой истории, – продолжал Смит. – Ни слова. Анонимность Ван Страатен – ключевой момент ее работы. От этого зависит ее жизнь.
– Понятно. А ты что будешь дальше делать?
– Останусь на какое-то время в Амстердаме, нужно еще кое-что для Интерпола сделать. Да и отдохнуть.
Тут в кафе вошла эффектная женщина с копной рыжих волос; она села за наш столик, и Смит представил нас друг другу.
– Тесс Вокс из муниципальной полиции. Мой личный стилист. – Он указал на свою модную черную рубашку. – Куплена для работы, но я ее сохраню на память.
Рыжеволосая Тесс улыбнулась Смиту и положила руку на его ладонь, и я догадался об одной из причин, по которой он остается в Амстердаме. Почувствовав себя третьим лишним, я сказал, что мне пора. Вокс из вежливости запротестовала, но Смит просто произнес: «Давай, Перроне. Как-нибудь увидимся».
Церемония проходила в музее Ван Гога, автопортрет был подарен музею правнуком владельца картины. Единственной просьбой наследника было: чтобы имя деда значилось на табличке возле картины. А пока автопортрет Винсента в три четверти стоял на мольберте: голубоглазый художник, одетый в пиджак, жилет и рубашку, смотрел на зрителя своим затравленным взглядом на фоне струящегося синего фона, а в нижнем углу виднелись две странные маленькие коровки. Картина выглядела так, словно вот-вот к ней подойдет Винсент и добавит несколько последних штрихов.
Собрание было небольшим, но впечатляющим: директор музея с несколькими кураторами, мэр Амстердама и представитель нидерландской организации по реституции.
Аликс была одета в черную юбку-карандаш и очень сексуальный топ на бретельках от Rosette. Кроме новой белой рубашки, которую я купил по ее настоянию, на мне были черные джинсы и ботинки «Челси». По ее же просьбе я сбрил бороду и чувствовал себя странно незащищенным.
Незадолго до церемонии мы с Аликс оказались свидетелями беседы между представителем нидерландской организации по реституции и одним из кураторов музея, голландкой, на вид лет шестидесяти, одетой в строгий костюм.
– Текущий список картин, подлежащих репатриации, не маленький, – говорил представитель реституции. Он был молод, чуть старше тридцати, с бородой, в костюме, носках и сандалиях. – Моне из музея в Цюрихе. Франц Марк из немецкого музея. Массовая реституция идет во Франции, пятнадцать работ таких художников, как Шагал и Климт, из таких уважаемых музеев, как Д’Орсе, даже Лувр.
– Да, – тихо сказала куратор. – Но музеи не знали, что они приобретают.
– Иногда. – Представитель повернулся к нам с Аликс. – В настоящее время ваш музей искусств Метрополитен в Нью-Йорке вовлечен в судебный процесс о возвращении нескольких украденных нацистами произведений искусства.
– Теперь они должны идентифицировать все подобные работы, – заметила Аликс, сославшись на недавний закон, который обязал нью-йоркские музеи вывешивать таблички с указанием произведений искусства, похищенных нацистами.
– Так и должно быть, – сказал он праведным тоном, затем продолжил. – Мондриан в Художественном музее Филадельфии находится под следствием, двадцать девять произведений искусства из музея в Берне, подаренные Корнелиусом Гурлиттом, теперь возвращаются еврейским наследникам.
– Сын Хильдебранда Гурлитта, одного из сотрудничавших с Гитлером арт-дилеров, – понимающе кивнула Аликс.
– Боюсь, что в один прекрасный день музеи могут опустеть, – сказала голландка.
– А какова альтернатива? – спросил представитель. – Держать у себя произведения искусства, о которых известно, что они были украдены?
– Это сложный вопрос для музеев. Те ведь законным образом приобретали произведения искусства, которые, по их мнению, были легальными.
– Но как только они узнают правду, все становится просто. Они должны вернуть предметы, без вопросов.
– Я согласна. Теоретически…
– Теоретически? – настаивал представитель. – Хранить произведения искусства, украденные у изгнанных или убитых людей?
– Некоторые учреждения заключили с наследниками соглашения, позволившие им сохранить у себя экспонаты, – защищалась куратор. Я прекрасно понимал ее точку зрения. Но понимал и позицию представителя. Это была щекотливая тема, и я был рад, что этот разговор прервался с началом церемонии.
Сначала произнесли несколько слов директор музея и мэр, затем наследник – хорошо одетый и ухоженный мужчина в годах – рассказал о своих бабушке и дедушке.
