Я кричу «стой», спрыгиваю на землю и бегу к грузовику. Машина горит, голубое, прозрачное пламя перекидывается на зерно. Дверца кабины не поддается, я рву ее, пока она не распахивается настежь: прямо на меня сваливается тело водителя. Я понимаю, что он мертв, и тащу его в сторону. Две или три машины обгоняют нас на полном ходу, я вспоминаю о Вике, которую опрометчиво бросил под огнем, но тут громыхает взрыв, лопаются бензобаки, меня обдает огнем, я чувствую, что опалило брови и ресницы. В черных клубах дыма прорисовывается мой бэтээр. Машины по-прежнему с воем пролетают мимо нас, никто не останавливается.
Изувеченные глаза афганца смотрят в небо. Кровь на его землистом лице кажется слишком красной. Я не знаю, что мне делать с трупом, и пытаюсь тащить его к бэтээру.
– Оставьте его, товарищ старший лейтенант!
Овчаров судорожно машет рукой. Лицо его выражает ужас.
В окошке мчащейся машины я вижу Гуляма, он что-то кричит на ходу и машет рукой.
– Олег! Олег!
Я оборачиваюсь и вижу Вику.
– Что с ним? – Она бросается к афганцу, на ходу расстегивая санитарную сумку.
– Оставь его. И давай в машину, – бормочу я. Меня слегка покачивает.
Она испуганно смотрит на меня, видно, я здорово опалил себе лицо.
– Лысов, что случилось? – рядом тормозит бэтээр комбата.
– Афганца убили. И вот хлеб горит, – вяло машу я рукой.
– Тебя что – контузило?
– Да… то есть нет! – говорю.
– Быстро по местам!
Вдруг снова включается пулеметчик и покрывает крупнокалиберным басом последние слова Сычева. Комбат трясет кулаками, пулемет смолкает, и его машина объезжает мой бэтээр. Я лезу на броню, потом, вспомнив про Вику, спрыгиваю, подталкиваю ее и вслед за ней спускаюсь в люк.
– Ты чего так поздно стрелял? – ору я на пулеметчика.
– Патроны перекосило…
Грязное лицо его блестит, будто вымазанное солидолом. Мы проезжаем метров сто и снова видим горящую машину.
– Проезжай, проезжай быстро! – орет сержант в шлемофоне. Он прячется за броней танка. – Боеприпасы!
При этом слове я ныряю в люк – и вовремя. Щелкают, будто пистоны, разрывающиеся патроны, а потом что-то рвется гулко, тугим массивным звуком. Я выглядываю. Горящей машины как не бывало. Только обломки валяются на дороге. Сержант поспешно карабкается на танк…
…Горелый не вернулся.
Мы выскочили из развала холмов «во чисто поле» и только тогда отдышались. Я вновь был в голове колонны. Когда получили по радио команду «стой», я неохотно остановился и пошел к комбату. Потом вспомнил о Горелом и припустил бегом.
Сычев был мрачнее обычного, рядом с ним стояли безмолвный афганский комбат, Гулям, начштаба Кизилов и двое ротных.
Гулям оправдывался, разводил руками и говорил по-русски хуже обычного.
– Я сказал: пойду ХАД и царандой. Потом пойдем вместе. Я пришел – она не видел. Я думал, Таня пошла один…
– Все ясно с тобой. Бросил девчонку.
Гулям снова развел руками.
Комбат уперся взглядом в Гуляма, потом посмотрел на начштаба, который молча посасывал сигарету, глянул на хмурые лица ротных.
– Я вышел на ЦБУ, – сказал Сычев, – в Карами совсем туго. Патроны на исходе, много убитых. Я запросил «вертушки». Обещали помочь… Как же ты, придурок, бабу оставил? – снова накинулся он на Гуляма.
– Командор, я не знал. Таня пошел один… – Он отступил на шаг и растерянно оглянулся.
Афганец-комбат что-то выпалил резкое и гортанное, Гулям насупился и смолк. Теперь будет молчать весь день.
– Ладно, – комбат отвернулся, окинул взглядом застывшую колонну, потом снова повернулся к нам. Кажется, у него созрело решение.
– Что там с радиостанцией у него? Почему на связь не выходит?
– Нормально работала. – Начштаба пожал плечами, поплевал на сигарету и бросил ее в пыль.
– Ладно, придется оставлять взвод. Здесь! – Он притопнул для убедительности. – Место открытое – и хорошо. Будут ждать Горелого. Больше людей оставить не могу. Там посмотрим. И все, пора, а то приедем на одни угольки.
– А если попал в засаду, – не выдержал я, – отстреливается?
Комбат перебил.
– А если не попал, а если убит, а если едет уже к нам? Здесь я командую, ясно, старший лейтенант? – И, круто развернувшись, бросил уже всем: – Давай, по местам! Здесь остается первый взвод Красильникова. Все.
Я не обиделся на комбата. Глупо надуваться и пыжиться в такой ситуации. Мы опять оставляли своих товарищей, оставляли одних среди чужого и враждебного мира, который сомкнется клещами, лишь мы отъедем на расстояние. Я не понимал, зачем он оставил взвод. Может быть, для того, чтобы оправдаться? А может, чтобы в случае необходимости быстро, с полпути, отправить взвод на выручку Горелому? Кто знает, может, через час окажется, что ему нужна помощь? Комбат импульсивен и непонятен. Я чувствовал, что-то должно случиться. Очень скоро.
Несколько раз вместе с саперами я выходил на дорогу и проверял, нет ли мин. Но, как ни странно, интуиция ничего не подсказывала мне. Даже Шельма, измученная зноем, не учуяла следов взрывчатки и недоуменно смотрела на нас.
