Сначала мы добрались до реки, потом уже вдоль нее шли до самого кишлака. Он встретил нас гнетущей тишиной. Длинные тени от башенок, массивный серый дувал по периметру – все это открывалось перед нами, как только мы обогнули гору. Кишлак молчал. Мы были в полной готовности к бою. Грузовики отстали и вместе с ними несколько боевых машин, бэтээры неторопливо окружили кишлак кольцом – мышь не проскочит.
Вдруг на дувале, на крышах домов, появились люди. Это случилось неожиданно, будто возникло в нашем воображении. Какое-то мгновение еще стояла тишина, и тут ее прорвало, раздались радостные крики. Люди махали руками, потрясали оружием, а потом и с нашей стороны стали нарастать торжествующие возгласы. В могучем крепостном дувале распахнулись ворота, одна створка, разбитая до основания, рухнула с грохотом и треском. А за воротами, в проеме, стена мешков с песком, и на ней веселились, ликовали, плясали кишлачные пацаны; они быстро и споро сбрасывали вниз, растаскивали в стороны тяжеленные мешки, расчищали нам проезд. Еще не успели разобрать завал, как с баррикады спрыгнул бородатый мужчина в защитном френче, перепоясанный пулеметными лентами. Я узнал его, это был Ахмад, командор, о котором даже в нашем видавшем виды батальоне ходили легенды. Навстречу ему верхом на бронетранспортере пылил комбат; похож он был сейчас на командующего, принимающего парад. Комбат спрыгнул с брони, оступился, еле удержался на ногах и, уже отбросив всякую степенность, кинулся к Ахмаду. Они горячо и искренне обнялись. И главное было не в том, что прорвалась, прошла сквозь засады колонна и привезла хлеб, оружие, боеприпасы. Дело было в ином: мы одержали маленькую победу, и небольшой кишлак, в котором каждый житель – солдат, теперь снова мог продолжать свою борьбу.
К Ахмаду уже спешили афганский комбат Карим, офицеры. Я тоже заторопился. Я знал: именно в эту минуту пишется история, а вернее, переворачивается ее очередная небольшая страничка. Может, я ошибался… Но те, кто не пережил военную дорогу, не оценит радость ее конца.
Из-за горы выползла урчащая цепь машин. Ахмад бросил зоркий взгляд в ту сторону, издал дикий торжествующий крик, вмиг сорвал с плеча автомат и выпалил в небо очередь.
– Он сказал, это есть последние патроны, – словоохотливо перевел мне Гулям.
Я кивнул головой, но не ответил. Хороший парень Гулям, а вот из-за его глупости будто в воду канули сначала Татьяна, а потом Горелый вместе с двумя экипажами. Мною снова овладело тягостное предчувствие. Два бэтээра! Да что они смогут! Из-за любого дувала ничего не стоит залепить им гранату в борт. Я нервно поежился, вспомнив звук, с которым вгрызается в броню выпущенная из базуки граната: шипение и хлопок – как пробка шампанского.
Душманы ушли за три часа до нашего прихода. Они уклонились от боя. Им оставалось совсем чуть-чуть, чтобы ворваться в кишлак и устроить резню. Вблизи я рассмотрел выщербленные, пробитые пулями стены, казалось, они еще хранили в себе раскаленную энергию пуль. В крепости, под дувалом, лежали прикрытые простынями тела ее защитников. Свежие потери. Их захоронят до захода солнца. В другом месте аккуратным рядком выложены трупы врагов – из тех, кто прорвался в крепость с помощью приставных лестниц. Как с ними распорядятся, я не знал.
Уцелевший народ высыпал на площадь. Кольцом уже выстроились грузовики, афганцы споро выгружали мешки с зерном, боеприпасы, медикаменты – все, что мы привезли. На изможденных лицах голодным блеском сверкали глаза, всех обуяла лихорадочна радость. Над толпой плыл нетерпеливый, возбуждающий гул. И уже тарахтела вовсю по-пуштунски «автогромыхалка» – БАПО – «боевой агитпропотряд». Тут я вспомнил про листовки, которые вручил мне перед отъездом замначальника политотдела, вернулся к машине, взял их с собой. На каждой было изображено одно и то же: афганский сарбоз с автоматом широким жестом показывал на поля с тракторами, контуры завода, линии электропередачи. Одним словом, социализм. Конечно, им ни к чему была вся эта агитация: главным было для них хлеб и оружие. Но листовки брали, вежливо рассматривали, аккуратно складывали и прятали в карманах.
Я смотрел на толпящихся, переминающихся с ноги на ногу людей. Большинство их было вооружено. Это были голодные, почти отчаявшиеся оборванцы, для которых понятия жизни и смерти переплелись так тесно, что и то, и другой воспринималось как печальная необходимость. Их спокойная жертвенность была так же естественна, как и яростное нежелание склониться перед врагом.
В сгустившихся сумерках лица казались еще темнее; я видел, как афганцы своими худосочными руками выхватывали мешки и осторожно несли к центру площади. Любопытными зверьками тут и там сновали мальчишки, стреляли у солдат сигареты, лихо сплевывали, шныряли глазами, а кое-кто из них уже потихоньку воровал просыпавшееся зерно.
