Толпа гудела, увеличивалась в размерах; поодаль черными тенями безмолвно стояли женщины, многие из них держали на руках младенцев. Наконец приступили к раздаче зерна. Ахмад распоряжался. Люди волновались, гул нарастал, в скопище тел будто накапливалась голодная взрывчатая энергия. Хорошо, что я успел раздать листовки, а то торчал бы с ними как дурак. Те, кто стоял первыми, получили свои мешки и пробирались сквозь толпу. Раздача зерна шла быстро. Сарбозы подкатывали очередной грузовик, ловко сваливали мешки на землю. Многие мешки были пробиты; из дыр, как кровь из ран, струилось зерно. Меня неприятно поразило, как небрежно швыряли сарбозы хлеб. Один мешок лопнул, и зерно рассыпалось в пыли. Высокий, как минарет, старик закричал что-то гортанное и злое, потряс кулаками, опустился на колени, стал собирать зерно в подол рубахи.
Старик между тем собрал зерно пополам с пылью и теперь не знал, как с ним поступить. Ахмад, по-прежнему с автоматом в руке, перепоясанный лентами, стоял на борту грузовика и воплощал революционную справедливость. Он давно заметил, как мучается старик, наконец царственно указал вниз, и тот послушно ссыпал зерно в кучку у колеса автомобиля. Потом старик подхватил своих два мешка, взгромоздил на ишака, нелепо торчащего среди людских голов, и стал толкать животное. Но ишак упрямо стоял на месте. Старик толкал его, потом начал колотить по голове, впалым бокам; ишак дико взревел, вконец ошалел и уже не понимал, что от него хотят. Шум, гвалт достигли последней черты. Энергия вырвалась наружу, началась давка. Кто-то рухнул на землю, и толпа сомкнулась над ним; сарбозы испуганно полезли на грузовики, сплошной дикий крик затопил кишлак. Я невольно вцепился в крышку люка, хотя толпа вряд ли смогла бы перевернуть бронетранспортер.
Вдруг в сумерках ярко полыхнула очередь. Ахмад стоял, широко расставив ноги, одной рукой, словно пистолет, держал автомат стволом в небо. Он выкрикнул несколько слов, и в наступившей тишине послышалось что-то вроде одновременного выдоха.
«Нашли время раздавать зерно, – подумал я, – дождались бы утра… Хотя вряд ли бы дождались».
Машины подходили одна за другой. Сгружали хлеб. Это зрелище в конце концов утомило, я крикнул водителю, который уже задремал, чтобы он выезжал из крепости.
Из люка комбатовской машины пробивался свет. Значит, он был там. Я быстро влез на броню и по праву старшего сапера в колонне смело спустился внутрь.
– Что нового?
Вместо ответа комбат показал мне кулак. Он сидел в шлемофоне, глаза прищуренные, будто пытался что-то разглядеть особенное на панели радиостанции.
– «Ноль двадцать первых» нет? Потерь нет? – вдруг крикнул он. – Я не понял, Град-3! Я не понял… Ах-х…
Он подскочил на месте, сжал в кулак руку, будто собирался сокрушать радиостанцию.
– Град-3, не ввязывайся, уходи, пили со всех ног! Как слышал? Град, как понял?..
Комбат сгорбился и застыл, сидел неподвижно минуту или две. Я боялся вздохнуть. Наконец он поднял глаза, увидел меня.
– Что? – одними глазами спросил я.
– Ух, черт… – Он стукнул кулаком по колену. – На духов нарвались…
– Кто?
– Красильников…
Он сорвал с головы шлемофон, протянул его Кизилову.
– Давай, сиди на связи. Я тут, рядом буду.
Он полез наружу, попутно крепко задел мою голову ботинком, но даже не заметил этого. Я вытер щеку и остался в машине. Горела только лампочка радиостанции. Кизилов глянул на меня, чиркнул спичкой, закурил.
– Комбат локти кусает, – задумчиво проронил он. – Не надо было этот взвод оставлять. Одно за другим…
– И все из-за этой дуры.
– Этот тоже хорош. Идиот… Оставил одну.
– Баба на корабле – к несчастью.
– Зря я его не отговорил. – Кизилов вздохнул.
– А Горелого – одного оставлять? Конечно, лучше было бы еще взвод в городе оставить.
– Лучше, хуже… Хорошо рассуждать задним умом, – раздраженно перебил Кизилов.
Воображение рисовало мне картины одну ужаснее другой. Убитый или, того хуже, плененный Горелый, растерзанная Танька, расстрелянный и уничтоженный взвод во главе с Красильниковым. Черные мысли преследовали, будто наяву я видел догорающие в ночи бронетранспортеры, трупы наших ребят, и над ними – копошащиеся хищные птицы, моджахеды. Хуже нет состояния. Погибли, все погибли…
До самого рассвета я ходил кругами возле штабной машины, смолил сигареты «Прима», слушал, как орал где-то под крышей уцелевший афганский петух.
Ни Горелый, ни Красильников на связь не выходили.
Нервы мои были на пределе. В таком состоянии человек не может ни спать, ни есть, ожиданием заполнена каждая клетка. Я рассеянно наблюдал, как блекло черное небо и на востоке постепенно расползалось багровое пятно. Что предвещал новый день?
– Лысов, – услышал я за спиной голос комбата. – Собирайся, поедешь на трассу. Пулей проскочишь. Пока этот десант появится… А потом – в город и там будешь ждать колонну. Ясно? С тобой три, нет, четыре машины.
Я кивнул и тут же побежал к бронетранспортерам. Я был готов на что угодно, лишь бы не изнемогать, не сгорать медленно от тягостного и мучительного ожидания.
