Оставив короткий росчерк кисти, он ногтем подчеркнул узорный оттиск печати – силуэт пушистого зверька с пышным хвостом. Скрытое в тени лицо исказила насмешливая полуулыбка.
– С твоим господином я рассчитаюсь. И он со мной тоже рассчитается.
За соседним столом снова вспыхнула ссора: двое мужчин, расшвыряв стулья в разные стороны, встали друг напротив друга, тяжело раздувая ноздри. Посуда, сметенная чьей-то неловкой рукой, с громким звоном разбилась. Оба замерших в напряжении мужчины были пьяны, у одного в руках появился короткий меч, второй играл несколькими кинжалами с широкими листовидными лезвиями.
Торговец, с испугом косившийся на разгорающуюся ссору, нервничал все больше. Неприятностей он не любил, а жизнью своей предпочитал дорожить, несмотря на опасный способ заработка. Люди стягивались в кольцо, окружая агрессивно настроенных мужчин, и продолжать разговор было невозможно. Стулья то и дело пинали, а в стол врезались, заставляя забиваться все дальше в угол.
– Думаю, нам пора, – высоким голосом проговорил молодой человек, подхватывая с лавки дорогой плащ; щеки его, раскрасневшиеся от выпивки, начали медленно бледнеть.
Юкай согласно хмыкнул из-под капюшона и протянул подписанный свиток.
Не удалось им сделать и двух шагов к выходу, когда пущенный нетрезвой рукой кинжал свистнул в воздухе. Силы в броске было немного, и траектория полета напоминала плавную дугу, однако высокая фигура в темном капюшоне замерла ровно на пути летящего кинжала.
Для Юкая время текло так медленно, что можно было трижды обежать всю таверну, прежде чем лезвие коснется плаща, но шумная толпа раздражала. Хотелось заставить ее замолчать – неважно какой ценой.
Скрытый под плащом меч покинул ножны и со звоном столкнулся с летящим кинжалом. Брызнули искры.
С глухим треском рукоять кинжала вошла в потолок, скрывшись до половины; лезвие же обвиняюще нацелилось вниз. Из разбитых страшным ударом досок посыпались щепки.
В полной тишине Юкай вложил меч обратно в ножны. От резкого движения капюшон слетел, открывая изможденное волевое лицо с ледяными, полными презрения глазами. Поправив плащ и снова скрывшись под капюшоном, он широким шагом вышел из таверны; полноватый юноша, оглянувшись на замершую в недоумении компанию, торопливо выскочил следом за спутником.
Госпожа Уна с насмешкой в глазах рассматривала сидящего напротив мужчину. Тот был высок и широк в кости; мощные мышцы, выкованные боями и тяжелым трудом, делали его фигуру поистине пугающей. Лицо с грубыми чертами было не лишено привлекательности, однако привычка неотрывно и тяжело смотреть собеседникам прямо в глаза даже достоинства его внешности превращала в недостатки.
Светлые, почти белые волосы его были убраны в высокий хвост, который вряд ли часто мыли и расчесывали. Голубые глаза с темно-серой каймой вцеплялись в лица людей, как два крюка, губы кривились в холодноватой надменной усмешке.
– Здесь слишком много, – госпожа Уна кивнула на три мешочка с монетами, лежащие перед ней. – Я уже сказала, что не могу приказать ему.
– Не нужно. – Голос мужчины был сорванным, сиплым, но слова он выговаривал так четко, будто разрубал их на отдельные буквы. – На него смотрят. Зачем он тебе?
– Конечно, смотрят, – пожала плечами госпожа Уна, и во взгляде ее промелькнула плохо скрытая жалость. – Зачем он мне – не твоего ума дело, Хальд. Он же из таких, кого приятно ломать, да? Гордый, умный, никогда не гнувший спину перед другими. У нас даже девушек из Лойцзы не было никогда, а тут такой господин с неизвестным прошлым и туманным будущим. У нас много красавиц, но мужчин почти нет. Женщины и не заглядывают, чего им здесь искать. А ведь и для них мы найдем утешение, только вот сначала их заинтересовать надо, чтобы хоть из любопытства вечерами собирались посмотреть.
Хальд сморщился. Сидящую перед ним особу он не любил: слишком примитивны и однобоки были ее суждения, завязанные лишь на деньгах и телесных удовольствиях.
– Ты продаешь то, что не нуждается в продаже, – грубо оборвал он ее речь. – Торгуешь самым дешевым. Возишься в грязи.
Он мог бы сказать много больше. Рассмеяться ей в лицо и рассказать, как сложны иногда бывают чувства и как на самом деле просты люди, которые ощущают их. Объяснить, что чувствует он сам, третий день подряд до рези в глазах вглядываясь в хрупкую, окруженную ореолом безразличия и застарелой боли фигуру. Показать изнутри всю силу своей жажды, дать ощутить тот неугасимый пожар, который иногда просыпается внутри и жадно требует того, кто этот пожар пробудил.
Рассказать, что вовсе не любовь на самом деле самое сильное и самое неугасимое пламя порождает в душе, а ненависть.
Он мог многое сказать, но предпочел молчать. Чаще всего он выбирал молчание, не желая открываться посторонним. Каждый мог стать врагом, и не стоило давать им лишние знания о себе.
Уна смотрела на него, склонив голову к плечу; на лице ее была написана скука.
– Он работает для тебя или должен? Я отдам, – отрывисто проговорил Хальд, искоса глядя на раздувшиеся от монет мешки. – Выкуплю.
