– Прощение? Чего ты пытался добиться? – Ши Мин наклонил голову к плечу и посмотрел на неподвижного, вперившего взгляд в пол юношу. Сейчас от его взрослости ничего не осталось, даже выражение лица было как у растерянного, до слез обиженного ребенка. – Я никогда и ни в чем не давил на тебя, не пытался навязать свое мнение и не учил идти против близких. Чем ты отплатил мне? Нужно ли тебе мое прощение?
– Все не так!.. – Голос сорвался, но юноша резко вскинул голову, не дав отчаянию затопить себя с головой. – Я не должен был так поступать, знаю. Все эти подозрения… Можно было просто прийти к тебе и спросить прямо, но этого недостаточно. И даже не предательства я боюсь, нет, пугает совсем другое. Просто… не справился с собой.
– Не справился? – Голос Ши Мина стал еще тише и холоднее.
– Я хочу, чтобы ты был счастлив, но не хочу, чтобы ты ушел дальше и оставил меня, – Юкай торопился, пытаясь объяснить, но боялся сделать все еще хуже. – Ты очень важен для меня. Только не делай вид, что мы чужие, не надо, хорошо?
Юноша сделал шаг, очень медленный и осторожный, словно стараясь не спугнуть наставника. Он редко говорил так много, еще реже боялся словом ранить или остаться непонятым. Крошечная шкатулка жгла ладонь.
– Я сделал для тебя кое-что. Ты примешь? – Длинные глаза были заполнены отчаянием до краев.
Ши Мин, сдавшись, кивнул.
– Эта совсем не подходит, – шепнул Юкай едва слышно. Длинные пальцы прошлись по кромке уха и ловко расстегнули тугую застежку.
Нежный золотой цветок полетел на пол, превращаясь под тяжелой подошвой в комок золотой проволоки. Синий камень, вывалившись из сломанного ложа, закатился в угол.
Ши Мин дернулся, пытаясь подхватить украшение, но Юкай удержал его, вцепившись свободной рукой в плечо. Ухо снова захолодил металл; с тихим щелчком новая серьга заняла свое место, остужая кожу.
– Так намного лучше, – хрипло пробормотал Юкай и едва заметно улыбнулся, рассматривая украшение.
В этой серьге не было никаких ажурных узоров и ни капли нежности – по самому краю уха пролегла полоса внахлест наложенных металлических чешуек, похожих на броню ящера; несколько полос металла обрамляли круглое отверстие, не скрывая, а подчеркивая его.
Простые и строгие линии делали украшение частью доспеха. Только тонкая цепочка, спускающаяся от мочки, казалась хоть и уместной, но отдельной частью серьги – на ней, переливаясь каждой гранью, висел небольшой бриллиант.
Ши Мин провел пальцами по полированным чешуйкам, сжал сияющую капельку камня и неожиданно спросил:
– Сам сделал? У тебя рука обожжена.
Юкай невольно прикрыл ожог рукавом. Кажется ли ему, или в этом простом вопросе действительно звучит прежняя забота? Крошечная капля надежды просочилась внутрь и принялась настойчиво разгонять те ужас и обреченность, которые юноша запер внутри себя.
Ши Мин отодвинулся немного, пытаясь освободить плечо от жесткого захвата, но Юкай не мог просто взять и отпустить его. Пальцы сползли, впиваясь в ткань, смяли, скомкали часть воротника.
Никакая гордость не стоит вот этого равнодушного взгляда и невозможности вернуть все назад. С огромным сокрушительным чувством поражения невозможно справиться. Едва не разрывая плотную ткань, Юкай потянул мужчину ближе к себе и лбом вжался в твердое плечо.
– Не ненавидь меня, – едва слышно прошептал он, – только не ты, пожалуйста, пожалуйста, не ненавидь меня!..
С таким трудом удерживаемое спокойствие Ши Мина разлетелось на куски. Он был совершенно растерян, ощущая дрожь чужого тела. Пропитанные отчаянием слова причинили ему боль едва ли не большую, чем ощущал сейчас Юкай.
Он не мог оставить, не мог развернуться и уйти – но уйти был обязан. Те, кто поднялся на самую вершину, непременно окажутся одинокими, никакие чувства не выживут там, среди слепящих солнечных лучей и обжигающих снегов. Старый император знал это и не верил никому, перебив почти всю родню; Ду Цзыян пока не смог разобраться, но уже успел оттолкнуть брата. А вот сам Юкай с рождения оказался где-то на склоне – и не совсем на вершине, но и к людям уже не спуститься. Он отчаянно тянулся вниз, тогда как долг, кровь и судьба тянули наверх. Ему первым придется познать горечь одиночества. Слишком неудобный для всех, даже для собственного брата, но пока еще не настолько чужой, чтобы без жалости оттолкнуть: пока еще близкий, но уже мешающий. Если бы осталась у Ши Мина хоть капля самообладания, он мог бы произнести эти слова.
