Глаза под тонкой пленкой век метались лихорадочно и хаотично, а измученное напряжением лицо украсилось узором выпуклых вен. Спустя несколько минут мальчик обмяк и задышал ровнее, вцепившись в Ши Мина мертвой хваткой. Все тело его покрывал тонкий слой пота. Не посмевший разбудить едва успокоившегося ребенка, Ши Мин не пытался уйти. Лежал на той же подушке, уткнувшись носом в волнистые темные пряди, и старался не уснуть.
Но все же уснул.
Постель превратилась в глубокий темный водоворот, утягивающий в чужой спутанный рассудок. Череда воспоминаний сменялась, будто калейдоскоп: мелькали лица, обрывки фраз без начала и конца гулко отдавались в ушах. Наконец бесконечное движение замедлилось, впуская Ши Мина в сон мальчика.
Это был сон-воспоминание – такие сны всегда были столь плотны, детальны и удушающе-правдивы, что выбраться из них по собственной воле удавалось с трудом.
Негромкие убедительные слова старшего брата. Его ласковый взгляд – взгляд единственного родного человека. Он говорил немного сложно, но все же Юкаю стало ясно, что печалит Цзыяна. Чудесный заботливый брат. Жестокий отец, равнодушные старшие. Стоит ли винить самого маленького, тянущегося к ласке ребенка за слепое обожание единственного, кто был к нему добр?
Нет, брат вовсе не хотел становиться императором. Просто отец был очень плохим и братья тоже. А вот если бы главным был Цзыян, то все было бы совсем иначе…
Брату Юкай верил. Как верил, что сам дошел до всех своих решений. Цзыян, с какой стороны ни посмотри, тоже был кандидатом на трон и находился под постоянным ненавязчивым присмотром. Но кто бы принял в расчет двенадцатилетку? И отец, хоть и не рад был ночному визиту нежеланного ребенка, впустил его. И братья – чего им бояться малыша? Да и в полутьме слабо освещенных коридоров дворца не были видны брызги крови на темной одежде… Как не виден и кинжал, спрятанный в рукаве.
Только капли крови на полу вели за собой, соединяли путь от двери к двери, рисуя страшный узор. Слуги появились только перед рассветом, а при виде россыпи алых капель и вовсе предпочли исчезнуть.
С трудом выпутавшись из чужой памяти, Ши Мин долго еще успокаивал свое рвущееся из груди сердце и разглядывал смутно белеющее в темноте лицо спящего ребенка.
Как верный подданный, он не мог осуждать императора за то, что тот использовал все способы для получения трона. Как главнокомандующий, принесший клятву верности, он не имел права ненавидеть Ду Цзыяна.
Но как человек, побывавший в измученной памяти одинокого мальчишки, не мог сдержать брезгливое изумление и даже отвращение. Старший должен защищать младшего, сильный – слабого, и никак иначе! Кто ты, если заставляешь ребенка воевать вместо тебя?
Все свои мысли и чувства той ночи Ши Мин похоронил глубоко в себе вместе с рассветом, и ни один намек больше не всплыл на поверхность. Ему надо было каждое утро напоминать Юкаю о заданиях и упражнениях, появляться при дворе и спокойно смотреть в глаза императору, нести имя династии будто знамя и под знаменем этим идти в бой. Эта необходимость обернулась долгими бессонными ночами и постоянным привкусом крови из прокушенной губы. Юкай же, словно отдав часть тяжелой ноши наставнику, начал засыпать спокойно.
С годами Ши Мин так и не смог до конца поверить в любовь и преданность обоих братьев. Когда-то, еще до войны, это могло быть правдой, но не сейчас, сквозь годы разлуки. Слишком свежи в памяти остались слова Ду Цзыяна, сказанные с холодной расчетливостью, да и теплая кровь, брызнувшая на пальцы Юкая, казалась такой реальной, будто Ши Мин все это не в чужом сне подсмотрел, а самолично старого императора зарезал. Тогда младший Дракон готов был ради старшего на все, но возраст брал свое. Юкай взрослел и наверняка не раз вспоминал тот ужасный вечер, заново рассматривая произошедшее уже совсем другими глазами. И кто знает, к каким выводам он пришел.
Теплота к старшему брату постепенно исчезала из глаз юноши, сменяясь напряженным, настороженным вниманием.
От тяжелого неприязненного взгляда свербело в затылке, как будто под туго стянутыми волосами бегали десятки муравьев. Расправив плечи, Ши Мин растянул губы в доброжелательной улыбке и обернулся.
Мальчишка обжег его хмурым взглядом и снова уставился на огонь. Улыбка оставила его совершенно равнодушным: он плотно прижал колени к груди и уткнулся в них острым подбородком, съежившись в зябкий комок. Не принц, а оставшийся за порогом нищий ребенок, в котором царственности не больше, чем в промокшем под дождем щенке!
Не хватало только дождя и темноты.
Быть может, улыбки Ши Мина обманывали бывалых интриганов и придворных льстецов, среди которых каждый и сам готов был обмануться, но совершенно не помогали усмирить юное и непредсказуемое дитя рода Ду. Сдержав раздраженный вздох, Ши Мин подобрал отброшенный в сторону короткий меч и протянул его хмурому ученику.
– Вставай.
Тот лишь упрямо мотнул подбородком и затаился. В светлых глазах отражались слабые отблески огня.
