Нахмурившись, помощник капитана попытался встать, но кулем осел обратно на постель. Лицо его потеряло всякое выражение, стало безмятежным, как у спящего младенца. Мастер подался вперед, не разрывая протянувшейся между ними ленты взглядов. Тонкая щель зрачка полностью исчезла в сияющей зелени.
– Деньги? – Язык у моряка заплетался, из уголка рта потянулась серебристая ниточка слюны. Осоловело моргнув, он расплылся в улыбке. – У меня есть деньги. Я отдам их тебе.
– Разумеется, – мягко согласился Мастер и выпрямился. – И у капитана наверняка тоже есть деньги, верно?
Глаза у него снова стали черными, и только в самой глубине еще искрило болотной зеленью.
Никогда раньше Юкай не знал, как это страшно – отпускать чужую руку. Разжимать непослушные, сведенные судорогой деревянные пальцы, оставляя себе только холодок быстро остывающей крови. Отпускать, молчаливо соглашаясь и благословляя на самоубийственную глупость, на последнюю попытку спасения.
Выпускать из пальцев последнюю надежду.
Воздух застревал на полпути, не проникая в легкие, – там, внутри, клокотало негромко, но так неизбежно, что от одного звука становилось страшно. Тело не хотело умирать, боролось отчаянно; пальцы царапали стальные влажные жала – не извлечь, так хотя бы спрятать, чтобы Ши Мину было не так больно смотреть. В детстве на каждую рану Юкая наставник глядел словно на врага – серьезно и сердито. На виске Ши Мина в такие моменты сразу начинала пульсировать голубоватая жилка, и казалось, что ему самому становилось больно. Сейчас же в его черных глазах остались только усталость и неизбежность.
На прощание осторожно сжав ладонь Юкая, Ши Мин выпустил ее и поднялся на ноги. Последнее прикосновение вышло совсем слабым: или рука от потери крови стала нечувствительной, или наставник старался лишних страданий не причинить. Изо всех сил смаргивая темную пелену в глазах, Юкай слепо потянулся вслед уходящему Ши Мину – ему казалось, тот что-то произнес напоследок, но слова не смогли пробиться сквозь нарастающий шум в ушах.
Ши Мин растаял где-то во мраке и шелесте веток, исчез между приближающимися криками и конским ржанием. В груди клокотало все сильнее, и тело, отказываясь сдаваться смерти, судорожно сражалось за каждый вздох. Сознание мутилось, и только холодная земля, за которую Юкай цеплялся, осталась тоненьким мостиком между реальностью и бесконечным страхом.
Неловко дернувшись, он сполз в сторону по скользкому от крови стволу, теряя опору, и опрокинулся навзничь. Перед глазами вспыхнули звезды: обломки стрел впились еще глубже. Тело хотело убежать от боли, только бежать было некуда – боль устроилась внутри и свила гнездо в груди, не давая вдохнуть и царапая ребра. В последнем бесплодном усилии Юкай оттолкнулся ногами, ощущая тело совсем чужим, неловким и бессильным. Холодная земля под лопатками исчезла, и тело, влекомое собственной тяжестью, медленно поползло вниз по обрыву, оставляя на земле влажно поблескивающую черную полосу.
Перед глазами вспышкой мелькнуло короткое воспоминание – бестолково, кое-как затянутая упряжь не выдерживает рывка, и седло ползет по чешуе вниз, заставляя сердце подпрыгнуть и забиться где-то у горла, и тела словно нет: только ощущение падения, бьющееся сердце да влажные ладони, вцепившиеся в бесполезные ремни. Это воспоминание потом долго снилось ему в момент, когда разум погружался в самый легкий, спутанный с мечтами сон, и Юкай вздрагивал, мгновенно открывая глаза.
В тот день его подхватили тонкие, но самые надежные в мире руки.
Мысль оборвалась на середине, и яркая, наполненная солнцем картинка закрутилась водоворотом: синее небо, изумрудная зелень листвы и коричневая шершавая чешуя.
Закрыв глаза, Юкай позволил разноцветным пятнам и чувству спокойствия утянуть себя на самую глубину.
Ощущение тела возвращалось постепенно. В груди полыхал огонь, вырывая из спокойного уютного небытия; казалось, что человеческая плоть вдруг изменилась на что-то более плотное, тяжелое, неопределенное. Болезненно ныла спина, руку дергало, сводило и кололо даже кончики пальцев.
Из пересохших губ не вырвалось ни звука. Попытка открыть глаза отозвалась такой болью, ударившей сразу в виски и в затылок, что Юкай оставил всякие попытки заставить тело двигаться.
В голове клубился туман.
Он жив, и это ровно на целую жизнь больше, чем он рассчитывал получить.
Неужели Ши Мин все-таки смог? Увел погоню, вернулся за ним? Невозможно.
Пусть в его глазах наставник и был самым упрямым и способным на безумные решения человеком в империи, но он все-таки оставался человеком. Уставшим, оставшимся в одиночестве против превосходящих сил противника, верхом на чужом загнанном коне.
