За почти уже две недели, проведенные в Москве, Зоя очень устала. Ей казались уже просто невыносимыми эти бесконечные знакомства, бесчисленные встречи, на которые Паулина ее таскала, как своего верного оруженосца. Впрочем, не только ее, что хоть немного радовало. Геворгян с Мартой Скобнич составляли им компанию на каждом мероприятии.
Паулина с легкостью объяснила свой выбор, когда Зоя, спросила, зачем ей она:
— Мы должны запоминаться. Главное сейчас, это вызвать интерес своими персонами, пробраться в мозг, — она постучала в висок, — и остаться там. Чтобы у человека, когда он вспоминал об этой встрече, в памяти всплывали не большая красивая люстра, не сомнения пить ли ему днем шампанское или нет, не официант с усами, а мы. Мы. Знойная брюнетка Геворгян, ледяная блондинка Скобнич, Зоя Авлот, жесткая и равнодушная к славе дочь министра, вся в своего папочку. И я — сердце феминизма в обличии женщины.
И хоть с чем-то Зоя была не согласна, но играла свою роль жесткой и равнодушной она без изъяна, как актриса большой сцены.
Презентации сменялись выставками, завтраки обедами, а поток нужных людей будто не заканчивался. И когда Паулина сообщила, о том, что они через пару дней улетают домой, Зоя не могла сдержать вздоха облегчения.
Они стояли на крыше огромного небоскреба, как на вершине этого урбанистического мира. Молодые, дерзкие, востребованные.
— Мне очень жаль, что наша поездка заканчивается, — глядя на ночную Москву, с некоторой грустью сказала Паулина.
Зоя посмотрела на нее. В этот момент, именно сейчас, ей тоже было жаль. Легкий ветер приятно трепал волосы и был таким теплым и одновременно свежим, темно-синее небо не нависало над ними, а словно звало их к себе. И это чувство, когда хочется, чтобы этот день никогда не заканчивался, чтобы Москва всегда ждала их, а они вечно оставались молодыми и красивыми. И чувство грусти, что все пройдет.
— Ты подумаешь, я говорю глупости, но я не хочу, чтобы ты возвращалась к Всеславу. Он хороший парень, но принесет тебе лишь разочарование.
Паулина вздохнула, видимо, этот разговор не приносил ей удовольствия.
— Я чувствую, — продолжила она, — что это последний раз, когда мы вот так просто стоим на крыше и общаемся. Конечно, я не гадалка, не ведьма, хотя кое-кто считает, что я сейчас не в Москве, а на Лысой горе на шабаше, получаю серебряную метлу за подлость и беспринципность. Шутки шутками, но я почти уверена, что дальше наши пути разойдутся. Согласна, кто может знать, что там будет дальше. Только, Зоя, если у тебя есть хоть малейшее сомнение, выбери нас. Пусть Всеслав идет своей дорогой, а мы пойдем вместе с тобой — своей. Будет трудно, но я что-нибудь придумаю. Хотя, говорю, и сама не верю, что ты согласишься. Можно ли вообще поспорить с судьбой?
— Ты думаешь, что Всеслав — моя печальная судьба?
— Да.
— Очень жаль, что ты считаешь меня влюбленной дурочкой. В этом случае я сама себе хозяйка, — возразила Зоя. — В его партии я состою, потому что сама так решила. Поверь, Паулина, я увидела этот геноцид своими глазами. И я не могу это просто забыть. Не знаю, смогу ли я что-то изменить, но надо пытаться. И, ведь все возможно, ситуация изменится, всех гидроцефалов выпустят из гетто, а партия человекоборцев станет не нужна, и я обязательно приду к вам.
— Сказка про прекрасного принца из страны большеголовых людей, не думаю, что она хорошо заканчивается.
— Да, госпожа гадалка, возможно и так. Но, как ты сказала, кто мы такие, чтобы спорить с судьбой.
— Я сказала не так. Я не говорила, кто мы такие, я лишь задала вопрос, глубокомысленный вопрос.
Зоя, смеясь, направилась к выходу.
— Пойдем, нас уже, наверное, обыскались. Берта так точно на грани срыва — если она вернется без меня, Всеслав ее убьет.
Паулина с Зоей вошли в гостиную и сразу окунулись в шумную атмосферу всеобщего веселья.
Девочки встретили их радостными возгласами и шампанским, которое уже давно лилось рекой.
— Давайте выпьем за наше общее дело, — вопила Берта. Если бы я не была ярой защитницей большеголовых, я бы точно была бы с вами. Что, скажете, меня бы не взяли? Взяли бы. По знакомству.
Курочки мои, я всегда буду с вами всем своим большим сердцем.
— О, Берта, — Паулина любовно приобняла ее, — я рада, что мы эволюционировали в твоих глазах с безмозглых куриц до курочек. Так потихоньку ты нас и за людей начнёшь считать.
— Ой не обижайтесь.
— Кто же на тебя обижается, наше длинноногое счастье?
— Давайте, — Берта постучала ложкой о бокал, призывая всех обратить на нее внимание, — давайте выпьем за Паулину. До встречи с ней я и не подозревала насколько злобные стервы могут быть хорошими лидерами. И если бы можно было обменять Всеслава Белика на вторую Паулину, я б не сомневалась ни минуточки, две б руки держала «за».
— Отличный тост, Берта, — одобрила Скобнич.
— Я скажу, — вполголоса заметила Паулина, обращаясь к Зое, — что, конечно, совместные поездки и другие подобные мероприятия сближают людей, но мы все же привязались к этой белобрысой дылде не поэтому. Ее способность быть каждой бочке затычкой восхищает.
Зоя согласилась.
