– Нет уж! – как колоколом бухнул губернатор. – Чтоб говорили потом, будто у меня в губернии ни заводы от виталийских набегов защитить не могут, ни промышленников от городских налетчиков, ни даже предателя изобличить! Сам буду смотреть, чтоб никаких поклепов и наветов! А вы, Ждан Геннадьевич, тоже… не устраивайте тут… Не в тюрьму же вас тащат! Посидите у себя на квартире, отдохнете, еще и жалованье потом получите за все время. Как оправдают вас, конечно!
– Я не буду… сидеть! – глухо выдохнул полицмейстер, поднимая взгляд на губернатора. – Если уж для вас, ваше превосходительство, слово дворянина, много лет верой и правдой… значит меньше наветов всяких… сомнительных приезжих… – Нового взгляда удостоились и Гунькин, и сам Меркулов. – То я поеду в Петербург! И поглядим еще, кого там выслушают!
– Я вам решительно запрещаю! – рявкнул губернатор.
– Это когда я на службе, мне запретить можно, а как теперь я от службы отстранен, так лицо частное, и никто мне ничего запретить не может! – вовсе закусил удила полицмейстер. Козырнул издевательски. – Честь имею! – и, решительно отмахивая рукой – будто бил кого-то, – пошагал прочь.
– Уймите вашего приятеля, Иван Яковлевич, – совсем насупился губернатор. – Потому что если вы этого не сделаете… я не стану протестовать, коли Аркадий Валерьянович отправит его дожидаться окончания расследования в тюрьме.
Лаппо-Данилевский молча поклонился; обуревающую его ярость выдавали лишь некрасивые багровые пятна на скулах. Алешка попытался что-то сказать, но под бешеным отцовским взглядом смолк, будто подавился. Только рванул рычаги паротелеги с такой силой, что его отец схватился за едва не улетевшую шляпу. Паротелега пыхнула во все стороны… Какая-то баба, получив горячую струю пара прямиком под зад, с визгом подхватив юбку, порскнула в сторону. Паротелега подпрыгнула на колдобине и, расшвыривая грязь и навоз из-под колес, приняла с места, как норовистый конь.
– Чем нам тут обвинения предъявлять, господа полицейские лучше бы эдак-то по городу гонять запретили. Беда ж может выйти! – пробормотал инженер Пахомов, безуспешно пытаясь отчистить обсыпавшие сюртук плевки грязи.
– Я учту ваше мнение, господин Пахомов, – не меняя благожелательного выражения лица, сказал Меркулов. – А сейчас прошу всех заняться делом. Все интересное здесь уже или закончилось, или еще не началось.
– Раааасходись, народ! Раааасходись! Неча тут пялиться, без вас разберутся!
В толпе замелькали фуражки городовых, где-то залился трелью полицейский свисток, и люд неохотно, продолжая ворчать, принялся разбредаться.
Губернатор одарил Меркулова многозначительным взглядом, покачал головой, то ли осуждая, то ли просто в чем-то молчаливо сомневаясь, и зашагал к оставленному позади толпы экипажу. А господин Меркулов-старший не торопясь направился к сыну.
– Д… доброе утро, – поздоровался Ингвар, нервно переступая с ноги на ногу.
– Доброе, юноши, доброе. Видеть вас нынче поутру целыми и невредимыми – уже изрядное добро, – откликнулся Аркадий Валерьянович, постукивая кончиком трости по сапогу.
– Э-э-э… – Митя открыл рот, закрыл, мысли его лихорадочно метались.
Вести себя с отцом как с чужим или заговорить как всегда… нет, как раньше… до того, как усилиями губернских дам появились сомнения, что они и правда – отец и сын. Как настоящий светский человек должен вести себя в эдакой ситуации? Подсказка не находилось – ничего, кроме подозрения, что совсем-совсем настоящий светский человек, вроде почти позабытого им за это время младшего князя Волконского, просто не позволил бы себе так неприлично запутаться в собственных родственных связях. Единственная подсказка, на которую расщедрился обычно всесильный светский этикет: не знаешь, что говорить, – смени предмет разговора.
– Не опасно полицмейстера отпускать? Вдруг он что-нибудь… предпримет? – Он уставился на пластрон отцовской сорочки, не находя силы поднять глаза выше, к лицу.
– Конечно же предпримет, – согласился отец. – Меня весьма интересует – что именно.
– У него среди городовых и тюремных надзирателей могут быть… доброжелатели. Все же он долго в полицмейстерах… Может их против тебя настроить.
– Обязательно попытается, – покивал отец. – Погляжу, с кого начнет. Все же весьма неудобно подозревать всех.
– Или все же в Петербург поедет… к тем своим покровителям, что еще в силе…
– Тогда это будет интересно не только мне, но и твоему дядюшке, – в очередной раз покивал отец. – Подозреваемого иногда полезно отпустить побегать на свободе – узнаешь больше, чем на допросе. Риск, правда, порой сложно рассчитать. И уж вовсе не следует рисковать, когда речь идет о собственном сыне. – Мягкое прикосновением к щеке заставило Митю поднять голову. – Поэтому я просто спрошу и рассчитываю на правдивый ответ. Почему вас ночью не было в доме и где вы были?
«О сыне… Речь идет о собственном сыне…» – слова отца гулом отдавались в ушах Мити. Отец… не поверил тетушке и по-прежнему не сомневается, что Митя – его сын. Или он… Что – или?
