– Я же говорила тебе в прошлый раз, чтоб ты побеседовал с дядюшкой, а ты никак! – укоризненно протянула она.
– Но… это же был сон! Всего лишь сон! – прощаясь с попытками сохранить светскую невозмутимость, закричал Митя. – Меня там еще убили!
– Так тебя и убили, – равнодушно сказал она, кивая на стекло.
Митя невольно взглянул туда…
Прикрываясь выломанными воротами, погромщики бежали к дверям дома. Двигались они медленно, точно пробиваясь сквозь густой кисель. Свесившаяся из окна гибкая лоза обвилась вокруг одного – виден был его беззвучно разевающийся рот и опускающийся на лозу топор. Плавно летящие пули неторопливо и неслышно вдавливались в снятые воротные створки, прикрываясь которыми погромщики рвались к дому. Митя видел и то, чего не замечал больше никто, – реющий над двором призрак. Глаза мертвой Фиры Фарбер были широко распахнуты, из них катились невидимые слезы. Из-за угла дворовой будочки, где скрылась девчонка со своей ношей, торчали щегольские остроносые ботинки. И если его… тело… Митя еще мог старательно, изо всех сил не узнавать, то сшитые на заказ ботинки он не узнать никак не мог!
Да. Его убили. И теперь его тело валяется за сортиром. Какое унижение для… сына самой Мораны Темной.
– Люди… – не отрывая глаз от стекла, задумчиво сказала Морана. – Настолько озлобленные, что готовы броситься на ближайшего соседа. Так безнадежно беспомощны, что рвутся убивать все равно кого, лишь бы не чувствовать себя беззащитными. И такие несчастные, что вовсе не боятся – меня. Я для них не страх рядом с муками, что несет им подарок моей сестры Живы. Они все чаще зовут меня милосердной. И просто – зовут.
Край ворот врезался в двери дома, выбивая их внутрь. Разевая рты в беззвучных воплях, погромщики лезли в дом. Тот казался стаканом, в который все лилась и лилась вода, и вот-вот она должна была не вместиться и хлынуть наружу. За окнами началось мельтешение, – кажется, там дрались. Наружу, как из закипающего чайника, вырывались клубы пара от выстрелов. Все также беззвучно с подоконника второго этажа сорвался горшок герани и медленно, будто его на веревке спускали, полетел к земле. А на сам подоконник рухнула парочка, сцепившаяся в нерасторжимом объятии. Они прижимались друг к другу крепче самых страстных возлюбленных: здоровенный бугай сжимал в объятиях среброволосого носатого альва, пальцы альва железными крючьями впились ему в шею… и давили, давили, давили… вонзались в горло так, что передавленная кожа свисала складками, хват громилы был такой силы, что у альва лезли глаза из орбит…
Из окна нижнего этажа, прижимая к себе ребенка, выпрыгнула женщина – следом за ней из того же окна лез тощий юнец, в руке его блестел нож…
Пирует смерть и ужас мещетВо град, и в долы, и в леса!Там дева юная трепещет;Там старец смотрит в небеса…[44] —
