продекламировала Морана, голос ее звучал откровенно издевательски. – Никогда не могла понять, почему вы думаете, что в случае массовых смертей я… пирую? Пир – это чашечка кофе и много-много пирожных в компании с Живой и Лелей. На худой конец, костер и поросенок на вертеле. Твой дядюшка Велес отлично жарит мясо, если бы они еще каждый раз не дрались с Перуном, все было бы чудесно… Клянусь нашей Семьей, даже званые ужины и те могут сойти под определение – пир! Но нет, все почему-то уверены, что я так неистово и страстно люблю свою работу, что мечтаю делать ее все больше, и больше, и больше! – теперь она уже почти шипела. – Веришь ли, даже людских поэтов спрашивала… ну, ты понимаешь, когда… откуда они взяли эдакий образ, – ни один не смог ответить! Самые совестливые были даже несколько смущены. – Она хмыкнула.
У Мити шевельнулась мысль, что возможная гибель этого альва должна его… волновать. По некой важной причине. Но что это за причина – никак не вспоминалось, так что, наверное, не слишком она и важная.
– Ты знаешь, почему на Туманном Альвионе я есть Морриган-Война?
– Потому что альвы не умирают, если их не убить? – В нынешнем его холодном равнодушном состоянии все казалось простым и кристально ясным.
– Для них Война и есть единственная возможная Смерть. Хотя и встреча с настоящим Кровным Моранычем тоже даром не проходит… Но люди… Мало вам, что вы раньше или позже все равно придете ко мне, так вы еще и торопитесь. Вы постоянно хотите заставить меня работать. Да что там – перерабатывать, как тех женщин на фабрике, – монотонно и устало проговорила Морана. – Кто-то убивает соседа, отправляется на каторгу и умирает, выхаркивая легкие. Кто-то сопротивляется и попадает на виселицу…
– А кто-то доводит до всего этого… – Она снова кивнула на окно – там старый Альшванг лупил рукоятью паробеллума по голове одного из налетчиков, а второй в этот момент поднимал над ним топор. – И получает земли и золото… или что там ценится в нынешнем мире? Акции и банковский счет? А потом говорят: злая смерть… ужасная смерть… несправедливая смерть… Будто все вот это, – она махнула рукой на разоренный двор, – я, а не они сами!
– Я слишком долго не вмешивалась. С тех самых пор, как мертвые перестали толпами бродить по земле. – Морана разглядывала разоренный двор, как картину за стеклом. – Не знаю, как много еще времени пройдет, десять лет, двадцать… Но дело идет к чудовищных размеров переработке! Брат пойдет на брата, сын на отца, жена на мужа… – Она повернулась к Мите и уставилась на него огромными, полными абсолютной, непроницаемой, болезненной тьмы глазищами. – А там, глядишь, и снова, как в позабытые людьми времена, заскрипит, перекосится колесо, что вечно вертят Морана и Жива, и орды неживых опять побредут по земле. Полагаешь, в этих обстоятельствах я не имела права подобрать оставленное душой тело одной из моих Внучек, как… как нищая подбирает выброшенное платье?
– Этого не может быть. – Митя упрямо набычился. Потому что иначе… иначе приходилось признать, что общеизвестные истины вовсе не были истинами, а он сам… напрасно злился все эти годы. Ну, почти напрасно…
– Моя мама… Рогнеда Меркулова-Белозерская была слабосилком! Почти без Мораниной… без твоей Силы! Как это может быть, если она – это ты! То есть ты – она!
– Что было, то взяла, с тем и жила. Так даже проще, не приходилось бояться, что Сила вырвется из-под контроля, – небрежно отмахнулась она.
– Но… но… но… – Теперь Митя уже не смотрел в стекло. Он повернулся к ней и глядел только на нее, не отрываясь. – Это значит, что… мой отец… был женат на… на самой… на…
– Он был женат на мне, – сказала Смерть. – Я его выбрала.
– Но…
