– Предки, какая нелепая попытка оправдаться. – Отец брезгливо сморщился.
– Мне не в чем оправдываться! И я не стану подавать в отставку!
– Я вас и не прошу. Я попросту отставляю вас от должности – с последующим расследованием.
– Вы… вам не позволят! Вы не понимаете, с кем связались!
– Так расскажите мне, – вкрадчиво поинтересовался отец.
Полицмейстер даже рот раскрыл, явно собираясь разразиться уничижительной речью… и захлопнул его. Даже губы поджал в куриную гузку.
– Я – дворянин! Вы меня оскорбляете!
– Вызовите меня на дуэль, – равнодушно предложил отец, поднимаясь.
Ждан Геннадьевич взревел, шагнул было к отцу… и уперся грудью в стальной наконечник трости.
– Извольте покинуть помещение участка. С пустыми руками, будьте так любезны… – проследив взглядом за дернувшимся к ящику стола полицмейстером, уточнил отец. – Ваши личные вещи будут отправлены вам на квартиру.
– Вы об этом еще пожалеете, господин Меркулов! – Полицмейстер выпрямился до хруста в спине. – А вот я… я, конечно, уйду… и отправлюсь прямиком в Петербург, в министерство! И посмотрим, смогут ли отставленные от двора ваши покровители – Белозерские – вас защитить! Не пройдет и пары месяцев, как я вернусь, а вот вы – отправитесь вон! Честь имею!
– Сомневаюсь… – меланхолично обронил отец.
Полицмейстер побагровел еще сильнее, но не сказал ничего, лишь подчеркнуто-издевательским жестом вскинул пальцы к околышу фуражки. Правда, угрожающую торжественность его ухода несколько подпортила необходимость протискиваться мимо отца по стеночке, но зато дверью Ждан Геннадьевич хлопнул от души.
– Вы бы с ним поосторожнее, – не поднимая глаз от собственных ногтей, обронил жандармский ротмистр. – Ждан Геннадьевич имеет высокого покровителя. Поговаривают, что самого графа Игнатьева, министра внутренних дел.
– А ваш покорный слуга – всего лишь старый циничный сыскарь, а вовсе не благородный идальго Дон Кихот Ламанчский, готовый жизнь положить в бою с великанами. Сражался он отважно, но великаны его отделали. А я предпочитаю подождать… но победить, – хмыкнул отец. – Граф Игнатьев отстранен от должности, наш с вами общий шеф нынче – граф Толстой Дмитрий Андреевич.
– Отстранен? – повторил Богинский.
– На прошлой неделе. И вдобавок разорен, – усмехнулся отец. – Обретается нынче в своем имении в Киевской губернии. Ждан Геннадьевич скоро узнает, что в Петербург ему ехать незачем и не к кому.
Митя посмотрел на отца одновременно с одобрением и осуждением. Терпеливо ждать, пока полицмейстер лишится покровительства, чтоб тут же от него избавиться – это было поистине прекрасно! Но зачем же подчеркивать неблагородство своего, а значит, и его, Митиного, происхождения?
– Полагаете, Ждан Геннадьевич об этом еще не знает? – быстро спросил ротмистр.
– Полагаю, что ему так или иначе об этом сообщат, – с внимательной ласковостью разглядывая ротмистра, протянул отец.
Тот даже и не дрогнул – почти. Разве что едва заметно – для внимательных наблюдателей.
– Я зачем вас поджидал-то, Аркадий Валерьянович! – лишь чуть-чуть торопливей, чем это было бы естественно, выпалил Богинский. – Тех двух поднадзорных, что господин полицмейстер схватил нынче, можно пока не выпускать? Хочу их допросить: кто-то же передавал варягам перед набегом сведения о сторожевых башнях и порубежниках!
«А кто-то и вовсе все сделал, чтоб порубежников скомпрометировать и в казармах запереть, – вздернул брови Митя. – И кто бы это мог быть? Ах да, господин Лаппо-Данилевский, предводитель губернского дворянства, а вовсе не парочка поднадзорных. Но Богинскому об этом не расскажешь. Хотя бы потому, что неизвестно, не получает ли он у Лаппо-Данилевского второе жалованье».
– Попробуйте, – согласился отец, но в голосе его звучало сомнение. – Хотя если бы все преступления совершались исключительно лицами, замеченными в выступлениях против властей, я бы сейчас не был вашим начальством. – Он прощально кивнул ротмистру.
– Аркадий Валерьянович… – окликнул вслед Богинский. – Покровитель там или нет, а полицмейстер наш… бывший полицмейстер… скользкий, как угорь, и мстительный, как африканский мавр. С покровителем или без – он не забудет!
Отец только кивнул, давая понять, что услышал предупреждение, и пошагал прочь.
– Может, сказать ротмистру, что один из тех двоих поднадзорных – человек полицмейстера? – нагоняя отца, поинтересовался Митя. – Или даже оба?
– С чего ты взял? – с любопытством покосился на него отец.
Митя открыл рот… и закрыл. Рассказать отцу, что бо́льшая часть нелегальной литературы была довольно безобидного свойства, а если целью был Захар Гирш – а точнее, его дядюшка, каббалист со строительства чугунки – то компрометировать гимназиста надо было чем-то посерьезнее. Вот Петр и принес с собой морозовскую брошюрку, призывающую к убийствам. Хотя Петр умом не блещет, и его вполне мог использовать его приятель Иван.
Но если пересказать все эти умозаключения, первое, что отец спросит: «Так нелегальщина все же была? И куда она делась?» И что, отвечать чистую правду: «Я по ней пальцами поводил и она прахом рассыпалась?»
Поэтому Митя лишь пробормотал:
