– Да! Я велела подать чай… Ниночка читала им стишок, они даже аплодировали… Я была так счастлива… А потом они сказали, что приехали меня поддержать, и удивились, что я не знаю… И сказали… Что он! – Людмила Валерьяновна вдруг крутанулась на каблуках и устремила на Митю обвиняющий перст. – Состоит в организации! Злоумышляющей против власти! И императора! Что полицмейстер его разоблачил! И… что никто не поверит, будто ты не знал о его художествах! Тебя тоже могут арестовать! – пронзительно завопила она, обеими руками хватаясь за брата, будто тут уже стояли жандармы, готовые тащить его в крепость.
– Людмила, успокойся! – почти испуганно отдирая от себя пальцы сестры, зачастил отец. – Я уже все уладил!
– Как? Как ты это уладил?
– Выгнал полицмейстера, и все дела!
– Как… выгнал? – Тетушка замерла, смешно растопырив руки и выпучив глаза.
– Как обычно начальник гонит зарвавшегося подчиненного.
– Что же ты наделал! – страшным шепотом выдохнула Людмила Валерьяновна. Руки ее повисли вдоль тела, и она медленно опустилась прямиком на ступеньку лестницы. – Мне же дамы все про него рассказали! У него же везде – волосатая лапа! Он с влиятельными людьми связан, оказывает им услуги, они его ценят и… с ним сам губернатор предпочитает не ссориться! А ты… его выгнал? Аркадий, это конец! Он поедет в Петербург, ты потеряешь все, к чему шел долгие годы… и мы… Ниночка… дом в Ярославле продали… – Она уставилась на Митю горящим ненавистью взглядом. – Все из-за этого мальчишки!
– Сестра, немедленно прекрати истерику! И оставь наконец моего сына в покое!
– Твоего сына? – Людмила Валерьяновна истерически расхохоталась. – Вся губерния знает, что он тебе не сын! Пусть эти Кровные приезжают и забирают наконец своего пащенка, которого они тебе подсунули! Одни беды от него!
Тишина. Душная, как пуховая перина, и тяжелая, как могильная плита, опустилась сверху. Мите уставился перед собой. Не на тетушку. Не на отца. Самое страшное, что могло быть в жизни, оказывается, не гоняющаяся за ним смерть. И не отсутствие приличного гардероба. А увидеть выражение отцовского лица сейчас. Увидеть и прочесть, что… отца у него больше нет. То есть отец есть, но… нет.
– Прошу прощения. – Голосом, гулким и холодным, как дыхание свежей могилы, сказал Митя. – Я пойду к себе в комнату. Обедать не буду. Не голоден.
И чеканным шагом – ступенька-ступенька-ступенька, так легче идти ровно, не шатаясь, если ставить ногу на каждую ступеньку и еще немного вдавливать, будто та могла убежать – он двинулся вверх по лестнице. Прошел мимо Ингвара – за плечом мелькнула бледная, растерянная физиономия германца… Кажется, тот дернулся вслед, но Мите до него дела не было. Главное, не сбиться с шага, не заорать, не устроить безобразную истерику в стиле тетушки. Дойти. Дотянуть до комнаты. И захлопнуть за собой дверь.
Он шагнул в поджидающую его внутри темноту.
На горло Мите легла узкая девичья ладонь, острые, как ножи, когти впились в кожу и, обдавая мертвенным холодом, в ухо шепнули:
– Когда ты уже сдохнешь наконец?
Посеребренный нож скользнул из рукава в ладонь раньше, чем эти слова прозвучали. Митя крутанул его между пальцами и ударил назад. Тьма сзади шевельнулась, нож пырнул пустоту, а кончики когтей глубже вошли в шею. Митя почувствовал, как течет кровь.
– А-ах! – сладострастно выдохнули у него над ухом, и длинный тонкий язык скользнул по коже, слизывая кровь.
Ощущения были чудовищными! Края языка оказались острыми, как двухсторонний клинок, и горячими, как раскаленное железо. Рвущийся из груди крик удалось задавить отчаянным усилием. Митю выгнуло в спине, затылок долбанулся об закрытую дверь – будто сзади никто и не стоял! Но хватка на горле не ослабевала.
– Думаешь, если ты упокоил и убил, теперь можешь делать что хочешь? – прошипел голос, и новое прикосновение языка к шее вызвал новый всплеск боли. – Брать – и не платить?
– Арххх! – Митя захрипел, судорожно дергаясь в сомкнувшейся на горле хватке.
– Чшшшто? – Яд в голосе, казалось, был материальным, он разъедал кожу. – Сказать что-то хочешь? Ну, говори…
Хватка на горле разжалась, а чудовищный удар в спину швырнул юношу через всю комнату. Митя с размаху рухнул на кровать, так что та протяжно заскрипела. Перекатился, путаясь в перине, заскреб руками и ногами, отчаянно пытаясь освободиться от обмотавшегося вокруг одеяла, и свалился, всем телом грянувшись об пол.
Растопырившаяся, точно огромный паук, мара замерла напротив. Ее бледное лицо слабо светилось в темноте, глаза казались темными горячими ямами – так угли горят под слоем золы. Из-под подрагивающих от едва слышного рычания кровавых губ выглядывали желтые клыки; гибкий, не по-людски длинный алый язык смачно прошелся по одному, по второму… и, припадая грудью к полу, мара медленно поползла к нему. Ее свисающие рыжие патлы скребли по доскам, как скребет волочащийся за крысой голый хвост.
– Я… ничего не брал!
Даже раздирающая горло боль вдруг отступила – Митя рывком взвился на ноги, отступил, едва не рухнув снова на кровать, и выставил перед собой нож.
