Странный горловой звук заставил меня оглянуться на князя. Лицо его было искажено плачем. Мансуров глядел на корявый, морщинистый вяз, одна из ветвей которого, просунувшись внутрь двора, росла параллельно земле.
— Здесь висели мои качели, Кирилл, хрипло проговорил Мансуров, качели…
Я промолчал.
— Четвертая колонна слева, — продолжал он, задыхаясь, — четвертая слева, у самого основания… Вон та!
Мы сделали несколько шагов, и князь вдруг остановился.
— Кто это там? — толкнул он меня в бок испуганно, указывая в глубь двора. — Откуда тут человек?
На цоколе последней колонны, спиною к нам, съежилась одинокая человеческая фигура, почти невидимая в сгустившихся сумерках.
— А впрочем, никто и ничто мне уже не помешает, — вслух подумал князь.
Мы подошли к четвертой колонне. Князь присел перед ней на корточки. Костяшкой пальца он не спеша, очень внимательно стал обстукивать квадрат цоколя, постепенно опускаясь все ниже и ниже.
— Есть! — прошептал он вдруг, хотя сам я не уловил разницы в его стуках. — Ниша здесь.
Князь поднялся с корточек.
— Знаете, Кирюша, в самом деле, угостите-ка папироской. Руки трясутся, право, совестно. Но ведь — столько лет ожидания, сомнений, надежд…
Я достал из кармана пачку (ту самую), и он прямо из пачки ухватил зубами папиросу.
— И уж огоньку, не откажите, — он кивнул на свои трясущиеся руки.
Я чиркнул спичку и поднес ему в горсти.
— А может, и повезет вам сейчас, — сквозь зубы, сцепившие папиросу, пошутил князь, может, затянусь сейчас и — адью!
Он затянулся и не исчез. Он мучительно закашлялся, выронив папиросу и схватившись рукою за грудь.
— Ох, будь оно неладно, это зелье! — прохрипел он. Откашлявшись, он вновь стал предельно собран. — Ну, все…
Князь вынул из внутреннего кармана пиджака какой-то напоминающий консервный нож инструмент с полированной черной рукояткой и блестящим лезвием. Несколькими короткими и точными ударами сбив штукатурку цоколя, он обнажил квадратное отверстие, откуда пахнуло чем-то сладковато-затхлым.
Мансуров запустил в отверстие руку почти по локоть, повернул ко мне голову, глянул снизу вверх. Кадык на его шее плясал и дергался, как поплавок при поклевке.
— Клюет? — спросил я его.
Вместо ответа князь потянул руку назад.
Осыпая штукатуркой манжет сорочки, он осторожно извлек из дыры горбатый заплесневевший сундучок. Сундучок этот и формой, и размерами более всего напоминал игрушечную швейную машину — такую я видел у Дашки.
— Клюнуло, Кирилл, клюнуло! — торжествующе крикнул князь. — Смотрите же!
Я отвернулся.
Фигура на противоположном конце двора пошевелилась, начала приподниматься, все еще спиной к нам. И такое знакомое почудилось мне в этой фигуре, что сердце перестукнуло невпопад и заныло.
— Смотрите! Да смотрите же сюда! — шипел сидящий на корточках князь, резко дергая меня за брючину. — Видите?
У моих ног неправдоподобной сияющей грудой лежали вываленные из сундучка драгоценности: браслеты, кулоны, броши, перстни, цепи, ожерелья, и снова — браслеты, перстни, кулоны… Все это мерцало, искрилось, блестело и плавилось. Все это, казалось, дышало и шевелилось-как эта вот желтая, в кровавых рубиновых каплях, змея, медленно стекающая с вершины кучи. Тут же на боку валялся и сундучок с изувеченным замком.
— Вы видите? Теперь-то вы видите? Убедились теперь? — исступленно говорил поднявшийся в рост князь, круша каблуком подкатившийся ему под ноги браслет, расплющивая его, выбрызгивая из него фиолетовые каменья.
— Убедились, Сурин? Смотрите! Трогайте, да трогайте же, разрешаю! Да одного этого хватило бы мне на самую роскошную жизнь, ибо этому нет цены! Но мне не нужно ничего! — крикнул он, переведя дыхание. — Только перстень! Перстень!
Мансуров рухнул на колени, яростно расшвыривая драгоценную груду.
— Так! — кричал он. — Вот так! Готовьтесь, Сурин! Вы готовы? — Он поднялся бледный, как привидение, и поднес к моим глазам янтарь. Дужку перстня он зажал скрюченными пальцами. — Ваш черед, циллон! — сказал он. — Ну же! А это еще кто? Кто вы? Кто вас звал сюда? — захрипел он вдруг с яростью, глядя на кого-то за моей спиной.
— Кирка, — тихо позвал меня Люськин голос.
В один прыжок я был рядом с ней. Я обнял ее и прижал к себе.
— Я все понимаю, — шептала она мне в сердце, как тогда, во сне, но эта была теперешняя, взрослая Волхова. — Я все понимаю. Я больше не отдам тебя никому. Ни прошлому, ни будущему, ни снам, ни чуду-никому. Я люблю тебя, Кирка, я умру без тебя! Кто он тебе, этот старик? Чего он от тебя хочет?
— Что он должен сделать? — почти спокойно переспросил князь. Носком туфли он отбросил остатки драгоценной кучи, лежащей на его пути, подошел к нам. — Взгляните на его лоб, мадам, — сказал он.
Волхова глянула мельком и улыбнулась:
— А-а!..
