Татьяна Петровна была старинной и самой близкой ее подругой. И конечно же, помчится к ней моя Ирина Кондратьевна в далекий новостроечный район города, и телефона у подруги нет.
— Да как она до автомата-то добрела, бедная! А я, значит, опоздала?
— Она сказала, — успокоил я старуху, — пусть, мол, в любое время, неважно. Как сможете. И чтоб ничего с собой не тащили.
Старушка убежала в ванную — мыться и переодеваться.
…Прощайте, Ирина Кондратьевна, будьте счастливы, живите сто лет! А главное — уходите скорее из дому подальше, на всякий случай. Простите, что обманул вас, но это, наверное, единственное, что подвластно мне сегодня, что не подвластно Мансурову. Прощайте, Ирина Кондратьевна…
Я вышел на лестницу и толкнул за собой дверь. Куце лязгнул за спиной замок. Теперь — вниз.
…Он стоял на площадке последнего пролета и смотрел на меня снизу вверх внимательно и серьезно.
На лестничном развороте, за марш до Мансурова, я сунул правую руку в карман, нащупал папиросную пачку. Как с пистолетом в кармане, как с пальцем на предохранителе, спускался я к нему.
— Что у вас там? — негромко спросил Мансуров.
— Закуривайте, Карбиол Филиппович!
Рука с пачкой вылетела из кармана, уткнулась ему в грудь. В сжатом кулаке левой руки, в другом кармане, плавились, жгли ладонь монеты.
— Закуривайте, Карбиол Филиппович!
— Я не курю, — сказал он совсем тихо и отступил, ибо я продолжал надвигаться на него.
И тогда с величайшим облегчением, освобождаясь от последнего страха, словно гранату под ноги обоим нам, швырнул я эти монеты, и, как при взрыве, отшатнулся Мансуров. Монеты грянули о бетон, взметнулись вверх, снова упали, запрыгали по ступенькам и сгинули в подвальном пролете. Потом была тишина, и в этой тишине невесело засмеялся князь.
— Что, Кирилл, видимо, и вам явилось это? А? Ну конечно же! Пророчества, понятые неверно. Папиросная пачка и монеты, чтобы покончить со мною, так, что ли? Монеты и папиросы? — допытывался он, заглядывая мне в лицо. — А в каком виде предстало вам это?
Огромное колесо, напоминающее срез гигантского апельсина? И оно медленно вращалось, и лучи его трепетали, как щупальца, и слегка подгибались по ходу вращения, да?
Я молчал, бессильно и бездумно прислонясь спиной к перилам. Потом оттолкнулся от них и стал спускаться.
— Впрочем, разумеется, не это предстало вам, — задумчиво говорил Мансуров, спускаясь следом. — Конечно, не это. Каждому свое. Знаете, Кирилл Иванович, как называли это древние? Мертвый Палач. Как точно, не правда ли? Именно палач, и именно мертвый. Пророчество, которое обречен запомнить неверно и знаешь об этом, — это ли не палачество? И я наглотался этого в свое время, Кирилл Иванович, ох наглотался! Как я вас понимаю! — Он зашел вперед, заглянул мне в глаза, остановясь у самой двери. Во взгляде его были грусть и сочувствие. — Ведь и вы были в тех, мне отпущенных пророчествах, говорил он, держась за дверную ручку, — не могло там вас не быть! А запомнился мне, представьте, некий горбун, владелец коллекции марок, человек, никогда не расстающийся с часами фирмы «Павел Буре». И где я только не искал этих горбунов, со сколькими только не имел я дела! А подразумевались-то вы, Кирилл Сурин, потомок циллонов. А все прочие пророчества касательно моей судьбы?.. Мертвый Палач, будь он проклят!
— Кто же он? — спросил я князя. — Что это, по-вашему?
У Мансурова дернулся угол рта:
— Ваш «он» и мой «он» — это разное. Древние считали, что это суть человеческой сущности: вашей, моей, Иванова… Это-нервы ваших нервов, душа вашей души. Это ваш настрой, что ли, тональность вашего настроя, если уподобить вас прибору, антенны которого направлены в мир. Слишком грубый настрой, — грустно улыбнулся князь, — слишком грубый, Кирилл… Как ему правильно воспроизвести истину? Невозможно это. А истина транслируется, говоря временным языком, непрерывно транслируется. Истина для каждого. И вот она обретает образ, всплывает на телеэкране вашей души, трансформируясь, приобретая чудовищные контуры Мертвого Палача. Для вашей души — вашего, для моей — моего. Откуда летит-транслируется истина, я не ведаю. Ну, представьте себе хотя бы некий, не для людей замысленный маяк Вселенной, ну хоть в пресловутом четвертом измерении. И светит себе этот маяк, и свет его — несчетные варианты несчетных вариантов пересечения судеб каждого шага любого живущего в мире. Понимаете? А прибор ваш, сами вы то есть, вылавливая в свете этого маяка свою часть, свою долю, не способен правильно воспроизвести, воссоздать принятое. Ну мыслимо ли проиграть Чайковского булыжником на стене? Вот и выстукивается такое: папиросы, монеты, горбун, апельсиновый срез… Идемте-ка, друг мой.
Князь открыл передо мной дверь парадной, и мы молча двинулись рядом: по Каплина, к углу. И странное дело, Мансуров, так вовремя посерьезневший, Мансуров, нахлебавшийся, как и я, лиха в видениях, враг мой Мансуров уже не казался мне таким омерзительным, неуязвимо страшным. Человек под машиной… Волхова, которой нужно… Забудь о ней! Мертвый Палач… Булыжник…
