Мы свернули за угол. Вот оно — заведение лейтенанта Листикова. Князь быстро глянул на меня, чуть приметно улыбнулся:
— Хороший вы человек, Кирилл, — сказал он.
Вот так. Мир-дружба. Сейчас за руки возьмемся. Парикмахерская. Газетный киоск. Цистерна с квасом…
— По Алексеевской? — спросил я князя. — Как лучше?
— Как прикажете, Кирилл Иванович, сказал он, — ваша добрая воля. Хотя, признаться, я предпочел бы по Литовской.
— Значит — по Литовской.
Мы перешли Алексеевскую. Садик. Сберкасса. Тут еще тридцатка моя сберегается, остаток таежных моих капиталов. Быстро ж я их…
— Жалей не жалей, сто рублей — не деньги! — князь опять выступал в амплуа разбитного телепата.
«Обувь». Через два дома — булочная. Тут начинался Угольный переулок, и по нему можно было свернуть на набережную, а по ней попасть туда, куда мы направлялись.
— Вот что, — сказал я, — по Литовской не стоит. Идемте-ка по Угольному.
— А, понимаю… — начал князь развязно.
— Стоп, — глянул я ему в глаза, — не нужно…
В конце Литовской жила Людмила.
— Что ж, — изменил тон Мансуров, — по Угольному так по Угольному. Чуть дальше, и только.
Он аккуратно обогнул урну, возле которой мы было остановились, и двинулся, опустив голову, близко-близко от стены. И я двинулся следом и оглянулся на урну — ту самую, в которую так метко швырнул я пачку папирос в начале того чудесного и грустного сна. Почти целый квартал мы молчали. Изредка он взглядывал на меня, не решаясь заговорить.
— Да, вы мне нравитесь, Кирилл, — сказал он, когда мы оказались уже на канале, — честное слово, нравитесь. Мне было бы крайне неприятно, если бы с вами стряслось что-нибудь худое. Но ведь я же убежден, слышите, Кирилл, я абсолютно уверен, что ничего плохого с вами не произойдет. Вы мне верите? Князь остановился, чуть сжав мой локоть, чтобы я повернулся к нему лицом.
Мы посмотрели друг другу в глаза.
— Стартует звездолет, — продолжал Мансуров, — исчезнет то, что было в вас от циллона, и я исчезну, конечно, с вашего горизонта. Останетесь вы Кирилл Сурин, ленинградец, русский и так далее. А коли что и изменится в вас, так только в лучшую сторону, — улыбка тронула его губы, — морщины эти исчезнут, и вообще помолодеете вы лет на пять, ибо циллоны живут хоть и долго, но гораздо интенсивнее нас, землян. Останетесь, стало быть, вы — не манекен, нет, не камуфляж управляемый! Нормальный, здоровый, хороший человек. Ну, допустим, что-то новое в характере, в привычках, в воспоминаниях, чуть другое прошлое, чуть другая судьба. Это для вас землянина. А для вас вот этого, — он кивнул на мое «зет», — родная планета, родина и — ни тени мысли там о судьбе лесоустроителя с Земли. Не так ли? Так! — кивнул он своим доводам, напрасно подождав ответа.
— Идемте, Карбиол Филиппович, — попросил я его, — поскорее, а?
…По глади канала под нами нелепыми рывками ковыляла номерная прогулочная лодка.
Старательно и на редкость неумело копал веслами воду мужчина средних лет. Был он до изумления нелеп в этой лодке, с галстуком на сторону, с животом, вывалившимся от напряжения из пиджака, со шляпой, съехавшей на глаза. На измученном его лице застыла обалделая целеустремленность. Раз одно весло плашмя, другое — на глубину по самую уключину, два — все наоборот. Рывок влево, рывок вправо. Один на всей реке, один посреди стихии: р-раз-два, р-раз-два… Откуда он тут взялся, откуда приплыл, куда плывет? А на корме, рядом со спасательными шарами, прочно и тяжко стоит огромный черный портфель, и солнечный зайчик пляшет на блестящем его замке. Странное зрелище… Словно двигался себе человек к какому-то солидному и привычному труду, и запало ему нежданно-негаданно в голову — бросить все и немедленно, сейчас же, кататься на лодке.
Долго еще слышались, затихая у нас за спиной, мокрые шлепки и пыхтение, и князь, который вновь замолчал, вероятно, как и я, думал об этом гребце.
— Какой странный человек, не правда ли? — уже у моста задумчиво произнес Мансуров. — Как вообще все странно нынче…
— Да, — согласился я, — странно…
Мансуров говорил, не глядя на меня. Остановившись, он смотрел на дворец, высившийся по ту сторону канала. Он смотрел неотрывно, он вытянулся в струну, и косточки его пальцев, вцепившихся в парапет, побелели от напряжения, как давеча у меня.
— Мой дом, Кирилл! Бывший мой дом! — хрипло проговорил он. — Смотрите же!
Тысячу раз видел я этот дворец, нынешний Дом культуры работников Гортранспорта. Тысячу раз проходил я мимо, и торопясь, и неспешно. Бывал я тут и на лекциях, и на танцах в его знаменитом танцзале. Когда-то из своего первого фотоаппарата я даже сфотографировал этот дворец, вернее, парадный подъезд его — огромную, высоченную дубовую дверь, колонны по обе ее стороны, мощные и воздушные одновременно. Сфотографировал я отдельно герб над дверью: щит со вздыбленными львами, гривастыми и когтистыми, со шлемами, пушками и еще с чем-то из гербового набора. Вот она — корона.
