Я выполнил и задание короля – разобрался с виверной, хотя и не знал, примет ли она другого наездника. Решение этой проблемы, впрочем, я планировал повесить на будущего меня, если он и мир, в котором я находился, сумеют выжить. Задание Гептагона тоже не осталось забытым: работал я, может, и не в лучших традициях разведчиков, но все же контролировал все, что происходило с королем и его силами. Насколько знал, ни одно их проявление не прошло мимо меня.
Несмотря на мои же уверения, первый день я провел почти в бреду. Околесицу не нес, но и на здравомыслящего человека походил едва ли. Помню, что выпил бутылку вина прямо из горла, борясь с волнами отвращения к себе – дикарь, вино-то было чудесным, выдержанным, вероятно, стоило целое состояние, – и тут же завалился спать снова. Просыпался несколько раз. Сны тревожили. Вспоминал годы в путешествиях, слова, что Маркус говорил мне – и что почти всегда расходились с делом, хотя это не волновало даже тех, кто отдавал ему золото мешками, – и что делал я под его крылом. Делал сам. Пожалуй, следовало признать, что он никогда меня не заставлял. Все совершалось по моей воле, исходящей из жадности и жажды ощутить власть над чьей-то жизнью, раз уж я никак не мог совладать с собственной. Власть эта, несомненно, приносила массу приятных ощущений. Я почти купался в ней. Сны точно воспроизводили всепоглощающее чувство, заставляющее бесконечно желать большего, искать способы усилить его, захватить всего тебя. В одной из сцен, что принесла мне неописуемый восторг, я краем глаза заметил, как что-то сверкнуло. И еще раз. И снова. Клинок с гравировкой в виде восьми звезд упал в ножны, и я поднял взгляд, чтобы посмотреть на его обладателя, но капюшон не дал разглядеть лицо. Я последовал за ним – в темный коридор, три поворота. Заглянул в щель приоткрытой двери, за которой он скрылся, и увидел, как руки тянутся к завязкам накидки, но… Образ рассеялся.
Все-таки я его уже видел.
Я открыл глаза. Не вздрогнул, увидев Иветт всего в паре сантиметров, – слышал ее дыхание. Она коснулась моих волос, и я вспомнил, что ими следовало заняться как можно скорее.
– Не хочешь прогуляться? – вдруг предложила она.
Я вскинул брови. Лицо едва поддалось, как будто мышцы не использовались веками.
– В таком виде?
– Раны уже почти затянулись. Думаю, тебе будет лучше, если подышишь свежим воздухом. На следующей неделе начнется сезон дождей, придется долго сидеть в четырех стенах.
Хотелось прицепиться к ее словам и возразить, мол, стен тут гораздо больше, да еще и самых разных, но не стал – опять напомнил себе про необходимость быть обходительным. Иветт казалась взволнованной. За выученной улыбкой будто прятался испуганный зверек, ждущий, когда на него поднимут руку.
– Тогда пойдем, – согласился я. Ее близость становилась привычной, но от неприятных ощущений это не избавляло. – И за что ты так любишь пору Ороса? За опавшие листья или сезон дождей?
В ответ Ив лишь рассмеялась – тонко, едва слышно, как будто сдерживаясь, – а затем высунулась в коридор, чтобы позвать служанку, и скрылась за ширмой. Вспомнив о том, сколько слоев одежды требовалось женщине, чтобы выйти на улицу и не прослыть блудницей, я неторопливо отправился к умывальнику. Лицо в зеркале выглядело неплохо, его несчастный случай не задел. Очередную катастрофу же, случившуюся с волосами, в полной мере разглядеть не получилось. В этот раз я положился на иллюзию – несложный, пусть и отнимающий силы маневр годился на несколько часов спасения от позора, но для дальнейшей жизни точно требовался куда более серьезный ритуал.
Осень и вправду доживала последние погожие дни, демонстрируя свойственные им красоты и даря остатки по-настоящему летнего тепла. Я никогда не видел сезона дождей, но отзывались о нем чудовищно – как выяснилось позже, не без причины, – и, вероятно, оттого улицы ломились от счастливых жителей столицы, пытающихся ухватиться за признаки былой жизни. Мы прогуливались, почти не выделяясь среди прочих: я согнул руку в локте, Ив нежно за нее ухватилась, шаг размеренный, вздохи глубоки, беседа пуста и непринужденна. Она рассказывала о чем-то, но я, к своему стыду, совсем не слушал. Оглядывался, пытаясь понять, что в жизни города изменилось – неуловимо, но раздражающе ощутимо, заставляя включать и напрягать все органы чувств.
– И тогда я сказала отцу, что вольна сама принимать решения, касающиеся моей дальнейшей жизни, – наконец донеслось до слуха. Прозвучало гордо, но с тоской. – Он так переживает за меня, что места себе не находит.
– Может, мне стоит ему написать? Или появиться на Ноксианских островах? – поинтересовался я. Хорошие связи с таким человеком, как господин Дюваль, любому пошли бы на пользу. – Убедить его, что я смогу оградить тебя от любой сторонней беды.
