Я не стал отвечать. Едва ли он знал о внутреннем мире Ниррити больше меня. Та же, ощутив весь спектр эмоций, испытываемый мной в непосредственной близости к Великому и Ужасному, лишилась желания показывать расположение. Из-за плотно сжатых зубов донесся рык, сотрясший стены подземелья. В мыслях я почти сумел оформить ее недовольство в слова, и они оказались исключительно нелестными. Маркус улыбнулся, будто эта реакция была именно тем, чего он и добивался, – всегда так делал, чтобы не дать другим понять, пошло ли что-то не по плану.
– Чем тебе не угодил парнишка? – Я еще раз взглянул на беднягу и, убедившись, что лицо мне не знакомо, чуть выдохнул.
– Говоришь так, будто не лишал жизни ради сиюминутной выгоды.
– Лишал, – подтвердил я тускло. – Но перестал.
Маркус огляделся, ища место, чтобы присесть, и я щелкнул пальцами, зажигая факелы. Скамейка оказалась всего в четырех шагах, старик стал совсем невнимательным.
– Ты все тот же лицемер. – Привычный хрип вместо мелодичного голоса, используемого им на публике, эхом разнесся по помещению. – Теперь еще и в прямом смысле слова.
– И отчего же ты недоволен, мастер? – Я почти содрогнулся от отвращения, вновь одарив его этим титулом, и понадеялся, что он прочтет это в моей интонации. – Я зарабатываю на своем даре, как и всегда. Как ты меня учил.
– Прячешь истинные намерения за сладкими речами. Зачем тебе Солианские острова, Эгельдор? Прежде ты и пачкаться об эти земли не желал.
– А тебе?
Маркус вскинул брови, якобы не понимая, в чем я его заподозрил. В дрожащем свете факелов красная прядь переливалась и будто пульсировала, наливаясь кровью, а тяжелый взгляд пытался придавить меня к земле. Вот только в прошлый раз я поддался из-за неожиданности, теперь же был настроен решительнее. Причина, по которой я робел перед мастером, заключалась в том, что я забывал: он точно такой же, как я, лишь старше. И это не склоняло чашу весов в его сторону.
– Если ты считаешь, что я не обнаружил твоего присутствия в умах фадрейнских бунтовщиков, то глубоко ошибаешься.
Я подошел ближе и наклонился, чтобы глаза наши оказались на одном уровне. Виверна, почуяв кипящее во мне недовольство, утробно зарычала, но лицо Маркуса не дрогнуло. Он безразлично пожал плечами.
– Всего лишь работа.
– Если еще беспокоишься о «сыне», – я скривился, – будь добр, уезжай. И не мешай мне делать
– Беспокоюсь. Потому и хочу сказать, что это дело тебе не по плечу. Оставь короля. – В его голосе не слышалось привычного приказа, скорее… просьба? По спине пробежал холодок. Такого прежде не случалось. – Если хочешь и не боишься, забери ту, что зовешь женой, и оставь его.
– Хочешь занять мое место? – усмехнулся я.
– В нем есть что-то… ты слышал, что он может быть потомком рода Краарис?
– Да, – уверенно отчеканил я. Догадки, что именно она повелевала магией в крови Фабиана, были у меня с первого дня. Смерть окружала короля с самого детства и по сей день, но всегда обходила его стороной. – Желаешь приложить руку к божественному?
– Его нужно убить, Эгельдор.
Он часто говорил о подобном. Для Маркуса жизнь человека значила не больше жизни бродячей собаки – он не жалел ни бедных, ни благородных, ни себе подобных, и оттого предложение его не было чем-то необычным. Только ни привычный азарт, ни насмешка над чужой судьбой в этот раз не плясали в глазах. Он был серьезен.
– Ты привязался к нему, – будто осознав что-то, вздохнул Маркус. – Ты снова привязался! Сколько раз я говорил тебе, что игрушки имеют свойство ломаться и тогда от них надобно избавляться?
– Убирайся. – Я махнул рукой и отвернулся, сделав вид, что решил успокоить виверну. Ниррити ерзала, не находя себе места, и я знал, что был полностью в этом виноват. – Сам решу, что делать, кого убивать и с кем играть. К тому же, находясь на службе у солианского короля, я обязан доложить, что в стенах замка живет его ярый недоброжелатель, и гостеприимство Фабиана на этом, уж поверь, подойдет к концу.
– Потомки богов никогда не приносили в мир добро…
– Как и ты, – отрезал я.
Маркус покачал головой, смиренно принимая удар. Уверен, он прекрасно понимал, что отрицание этого факта сделало бы его речь донельзя абсурдной. Скорее, он переживал, что на свете появится кто-то, кто сумеет его одолеть, и потому желал выкорчевать сорняк, грозящий испортить вид цветущего сада его господства.
– Чего ты боишься? – вдруг спросил он. Я обернулся, нахмурившись. – Деньги, что он платит, тебе не нужны. Твою славу он испортить не сумеет. Брось его, как прежде бросал других, найди способ избавиться, если хочешь жить. Пока он безобиден, это будет несложно.
– Тронешь его – сгинешь сам, – прорычал я, бросаясь вперед и чувствуя, как в горле заклокотало что-то обжигающее. – Я закончу то, что начал, и, так уж и быть, можешь попытаться, если у меня ничего не выйдет. Но до тех пор позволь мне поработать в одиночку,
Будь моя воля, он бы и вовсе забыл, как выглядят мои следы.
