Я снял перчатки, спрятал лицо в ладонях. К счастью, к себе прикасаться мог без проблем – если уж пропитан ядом, то пропитан полностью. Людям почему-то нравилась моя кожа. Иной причины, по которой они так мечтали до нее дотронуться, я не видел – иногда это смахивало на навязчивую идею, будто где-то объявили конкурс, а приз пообещали отдать первому, кто снимет с меня пробу. Но вот солнцу я не нравился – сколько бы времени ни проводил в его компании, оно будто обходило стороной, не оставляя на мне отпечатков. В загаре я, конечно, не нуждался, но и в том, чтобы быть отвергнутым крупнейшим светилом, удовольствия мало.
На плечо рухнула чья-то ладонь, и я пошатнулся под ее весом.
– Тяжелый день для всех, пусть люди и делают вид, что это лишь очередной праздник.
Фабиан опустился на лестницу, но звучал так, будто был не слишком близко, – дал мне пространство, возможность уйти от разговора. Я открыл глаза, невольно ухмыльнулся. Он выбрал седьмую ступень.
Кусочки картины наконец сложились: тяжелый праздник, толпы людей, побросавших работу и обязанности, настойчивая продавщица цветов и ее страх перед богиней смерти, черная повязка на руке. День Памяти Мертвых не во всех странах имел такое значение, как на Солианских островах. Материки вообще с пренебрежением относились к памяти об ушедших – народы из граничащих земель смешивались, путая традиции и обычаи, и большинство из них уходили в небытие, раз уж никто наверняка не знал, как их стоило соблюдать. Острова же жили обособленно даже друг от друга и любое празднество лелеяли, возвышали, добавляли значимости, чтобы скрасить однообразные дни.
– Мне давно не о ком скорбеть, – прошептал я, удивившись тому, как тоскливо это прозвучало. – А вы? Ходили к родителям, братьям, сестрам?
Он потер шею, медля с ответом. Специально сел так, чтобы не встречаться взглядами, но и видом со спины выдавал многое.
– Предпочитаю посещать лишь мать. Сторона отца… – Он замялся, бросил взгляд через плечо, качнул головой. – Сложно почитать родню, если одна ее часть убила другую.
Я нахмурился. Мне доводилось слышать совсем другую историю.
– Разве все было так?
– Конечно, своих рук никто не пачкал. Но стал бы муж вкладывать орудие убийства в руки каменной копии жены, если бы хоть немного ее любил? Как будто о нем вспоминать приятнее, чем о той, что дала мне жизнь.
– Считаете, он нанял кого-то, чтобы от нее избавиться?
– Я думал, что ненавидел День Памяти из-за невозможности увидеть мать живой, – проигнорировал он, – а оказалось, что вспоминать не так уж и больно. Даже по-своему приятно. Просто не любил ходить туда с отцом или дедом – они отравляли воздух в ее гробнице своей мерзкой ухмылкой.
– Не каждый король признается, что его отец был…
– О, у меня для него есть много слов, и большинство из них не дозволено произносить не только королю – даже пирата бы пристыдили.
Мы тихо рассмеялись, но на смех это походило мало – будто тысячу иголок воткнули друг в друга. Он – потому что открывался. Почему-то говорил, потом жалел, а после снова рассказывал что-то личное. Я – потому что лгал. Многих мог бы вспомнить, но не желал – предпочитал верить, что на душе у меня нет ран, иначе их можно было бы потревожить.
– Что вы делали тогда в лаборатории?
Фабиан не дрогнул. Знал, что однажды спрошу, и ждал. Повернулся ко мне боком, чтобы смотреть на реакцию. Я задумался о том, как непостоянны мы были в обращениях: общались на равных, но уважительное «вы» порой соскакивало в фамильярное «ты» и наоборот, и принципов работы этого механизма я так и не выяснил. Может, у него были более ясные причины.
– Хотел объясниться.
– И что же произошло?
– Она была чем-то расстроена, не будьте к ней строги, – заторопился король. – Сказала, вы пару дней не ночевали в своих покоях, вот и пришла, чтобы спросить…
– Да бросьте. – Я махнул рукой. – Дело ведь было в официальной женитьбе, и да, по документам она теперь моя, но это не значит, что вам с ней нельзя… Вы же были друг другу обещаны. Так долго ждали.
Казалось, Фабиан рассердился. Челюсти напряглись, он гулко сглотнул.
– У нее разболелась голова. Я дал снадобье, что вы приготовили для меня.
– А лекаря, конечно, не было на месте. Не говорите, что даже не подумали об этом, – поддел я.
– Я не стал.
Без «бы». Значит, предлагала. Умный ход с ее стороны – заполучить и короля, и чародея. Защиту и от конкретного королевства, и не зависящую от места. Теперь ее резкость становилась понятна: отвергнутая женщина не могла так быстро смириться с поражением.
Почему-то я испытал облегчение, узнав, что ее маневр не удался.
– Честно, она выбила меня из колеи, – признался Фабиан, потупив взгляд. – После снадобья уснула, едва не упав на пол… странно, на меня оно так не действует, наверное, из-за разницы в весе… и я положил ее в свою постель, а сам отправился в сад, полночи бродил. Те капли были последними. Побоялся причинить ей вред.
– Ощутили силы?
