Тобиас промолчал, но я и без того знал ответ. Между ними произошло что-то, достойное моего внимания, но постовой не смел произносить это вслух, страшась, что его судьба примет очередной неприятный поворот.
– Я с удовольствием побеседовал бы с вами, ваше сиятельство, но о делах короля лучше спросить у кого-то, кто по-прежнему с ним близок.
– Отчего же ты растерял наглость? – с вызовом улыбнулся я.
– Люди учатся на ошибках.
Выведать у постового ничего не вышло, но лишь потому, что тот отчаянно сжимал челюсти, боясь выдать нечто запретное. Уверен, застань я его в лучшем расположении духа, он поведал бы мне какую-нибудь непристойность, способную в мгновение ока опорочить светлый образ правителя островов. Я выбрал неудачный день.
История Тобиаса, без сомнения, была увлекательнее многих. Его лицо не было лишено шарма, пусть тот был не благородным, а скорее хулиганским, как у мальчишек, что уводят благочестивых девушек из дома против воли отца. Задатки манер из него не выбила даже война, но и на них, как на теле, оставила множество шрамов. Иначе говоря, его положение в обществе очевидно было иным, и мне до жути хотелось выяснить, из-за чего король низверг столь преданного соратника.
Вечером я сел за написание отчета, но моя неприязнь как к формальной писанине, так и к Кьяре упорно мешала складывать слова в предложения. Сама необходимость отчитываться казалась нелепостью. Неужели, столько лет прослужив в Гептагоне, я все еще был обязан доказывать право быть его частью? Моя деятельность за пределами стен Ателлы никак не влияла на прочих Верховных – напротив, слава о силе чародеев достигала земель, до которых прежде не добиралась, и привлекала все новые и новые блуждающие души обращаться за нашей помощью. То, что я, вопреки традициям, не стал учителем, было Кьяре лишь на руку: ее не радовал мой стиль преподавания. Однако недоверие госпожи директора усиливалось с каждым годом, побуждая все чаще сбегать из законного дома, чтобы сделать глоток свежего воздуха.
Пусть я и проклинал школу за то, что она со мной сотворила, у меня не было другого места, в которое можно вернуться.
Ночной замок встретил успокоительной прохладой. Несмотря на тишину в коридорах, за каждой из дверей, которые из-за привычки воздуха застаиваться и обращаться плесенью редко закрывали до конца, кипела жизнь. На кухне ругались слуги, в комнатах важных мужей хихикали дамы, в покоях Иветт шептались фрейлины. Стражники гремели железом, подергивая затекшими конечностями. И лишь оттуда, где должен был почивать король, слышались звуки музыки. Двери его спальни никем не охранялись. Пожалуй, он чересчур доверял чутью Вивиан. Или же знал, что сам без проблем расправится с любым, кто посмеет нагрянуть в его обитель.
Я заглянул в образовавшуюся щель лишь на секунду, но и ее хватило, чтобы застать короля в поразительной ипостаси. Фабиан сидел на стуле, с безграничной лаской прижав к груди инструмент – кажется, лютню, – и увлеченно прыгал пальцами по струнам. Получавшаяся мелодия была несложной, однако чарующей и по-своему грустной, будто песня прощания, адресованная тому, кого ему более не суждено увидеть. В тот момент грозный правитель Солианских островов вовсе не казался таким большим и ужасающим, каким я видел его в прочие мгновения, – он был лишь мальчиком, глубоко тоскующим по чему-то давно ушедшему и недосягаемому. Мне до жути хотелось обозначить свое присутствие и бросить ему что-то колкое, и все же я не стал этого сделать. Он откроется мне сам. Чуть позже.
Граница между годами традиционно проходила в день, когда солнце заявляло свои права на мироздание и так упорно не хотело заходить за горизонт, что ночь казалась мимолетным видением. Именно День Солнца, ознаменовавший начало 865 года от Седьмого Вознесения, праздновался на Солианских островах с таким размахом.
