Вивиан поперхнулась и закашлялась, принявшись размахивать руками, будто это было способно помочь, а затем перешла на шуточные, но, в силу рода занятий, ощутимые удары, на что мое плечо тут же отозвалось ноющей болью. Она сползла с перил, согнувшись в отчаянных попытках отдышаться, а затем, когда все-таки сделала это, вонзила в меня недовольный взгляд, и он оказался даже острее клинков.
– За кем? – пренебрежительно переспросила она. Я ни на миг не поверил в эту невинную ложь. – Впервые слышу, и у меня есть дела поважнее.
– Например? – Я повернулся и расправил плечи, чтобы отважно встретить ее раздражение. – Почему ты не с Фабианом?
– Потому что его королевская задница еще способна делать некоторые вещи самостоятельно.
Усмешка коснулась моих губ, но быстро сошла с лица. Я почти не заметил, как назвал короля по имени. В мыслях я по привычке обезличивал его – казалось, лишь так стоило поступать с поистине непостижимыми злодеями. Порой позволял имени звучать где-то на задворках сознания, ссылаясь на то, что намеренно сблизился с ним, ибо того требовали долг и здравый смысл. Однако вслух произносил лишь в его присутствии – выполнял просьбу того, кто платил мне, как делал это всегда.
Я обернулся, чтобы взглянуть на неожиданный предмет интереса наемницы, но, возжелав продолжить разговор, не обнаружил Вив ни на мосту, ни где-либо в округе.
До свадьбы оставались считаные дни. Иветт не попадалась мне на глаза уже почти неделю, и, по моим предположениям, это могло быть связано с двумя вещами: ее увлеченной занятостью и ноксианскими свадебными традициями. Согласно последним, жених и невеста не могли видеть друг друга в течение трех дней перед церемонией, а их друзья и слуги собирали по окрестностям самые страшные и неприятные слухи об их избранниках – так они должны были проверить чувства и искренность вступающих в брак. Выполняли эти и другие требования, конечно, лишь знатные пары, в чьих домах непременно находилось несколько лишних комнат, а браки и без проверок оказывались скорее политическим делом, нежели поступком по велению чувств. Однако госпожа Дюваль хоть и пыталась бунтовать – чем, если не бунтом, являлось предстоящее торжество? – но не избавилась от беспрекословной любви к обычаям своей страны.
Я бывал на Ноксианских островах множество раз, и некоторые из традиций местных жителей действительно удивляли. Когда рождался ребенок, отец съедал сырую печень молодой козы – однажды меня едва не вырвало при этом зрелище, – а мать зубами перегрызала пуповину, чтобы заявить богам, что не отдаст ребенка в лапы смерти. Помогало ли это? Ничуть, маленькие дети продолжали погибать в страшных муках, особенно учитывая слабоумие их отцов. Но сам факт того, что люди превозмогали себя, празднуя чудо рождения дитя, давал им веру в благосклонность небожителей, и их нельзя было за это винить. По крайней мере, они пытались сделать хоть что-то.
Знатные дамы много страдали – с самого детства и в любых землях. Корсеты, строгие учителя, требовательные родители. Все это вело к тому, что у девочек рано возникала страсть к разного вида удовольствиям, и чем интенсивнее были ощущения, тем больше становилась тяга к ним. Потому-то дети и гибли в их чревах куда чаще, чем в семьях простых рабочих и бедняков: тем, у кого не хватало денег на еду и кров, не приходилось выбирать, на какую дурь потратиться, чтобы затем в беспамятстве пропасть в чьих-то объятиях.
Впрочем, иногда дети выживали – и они были самыми нежеланными из всех.
В день свадьбы, пока я находился в лапах тревожного сна, в покои без спроса ворвались служанки. Одна из них едва не лишилась жизни, попытавшись меня разбудить. Ожоги, оставшиеся на ее шее от моих пальцев, удалось быстро залечить, и бедняжка пообещала, что забудет об этом инциденте, как и мне следовало бы забыть о страшном сне. То, что я не видел работы по подготовке к церемонии, не значило, что она не велась, – даже костюм, мерки для которого с меня никто не снимал, сидел идеально. По напряженным лицам создавалось впечатление, что и на примерке служанки присутствовать не желали. Полагаю, объемы виверны они и то замерили бы с большей охотой.
Набор из брюк и сюртука оказался не белого, но бежевого, чуть желтоватого цвета, словно на светлую ткань упали полуденные лучи. На Ноксианских островах люди верили, что мужчины – порождения солнца, его дети и воспитанники, мощные, жаркие, воинственные. Женщин же приравнивали к луне – тихому, успокаивающему светилу – и звездам, вероятно, намекая на исключительность солнца по сравнению с ними. Прежде подобного мнения придерживались и на материке, но несостоятельность однобокого взгляда на мужскую и женскую сущность вскоре взбесила местных философов, и широкая практика основанных на этом веровании церемоний прекратилась.
