Начав глубокой ночью, утром меня продолжили атаковать посланиями из Ателлы. Помимо писем, передаваемых через порталы или посыльных вроде Птички, которые бывали во всех уголках мира, у Верховных существовал и иной способ связи, нечто вроде мысленной почты. Залезать в разумы друг друга и подчинять их мы не могли – данная на Гримуаре клятва этому мешала, – но обмен сообщениями не требовал больших усилий.
Впрочем, госпожа директор их все же приложила. Поначалу я наивно посчитал, что гневные возгласы и требовательные заявления были частью грез, но вернулся в реальность – а они по-прежнему звучали, становясь лишь более угрожающими. Никто из Верховных не знал пути в мои солианские покои, и я мог не ждать, что очередной посетитель застанет меня нагим, но их настойчивость переходила все границы. Да, я все еще был самым молодым из них, последним из вошедших в Гептагон, но если они считали, что это дает им право вести себя так, будто я бесправный мальчишка в окружении умудренных опытом взрослых, то им следовало знать, что я не пойду у них на поводу.
Делать вид, что в голове не звенели сразу несколько голосов, оказалось непросто. То и дело хотелось выплюнуть в ответ что-нибудь резкое, рискуя показаться окружающим умалишенным. Впрочем, магия делала с людьми и не такое, и мне довелось множество раз увидеть доказательства своими глазами. Когда я был ребенком, например, одно из мест в Гептагоне неожиданно освободилось: девушка, чьего имени я давно не помнил, так увлеклась улучшением внешности, что вскоре не могла смотреть на себя в зеркало – каждый сантиметр казался ей нестерпимо уродливым. Сила Верховного способна на многое, но внешняя красота никогда не может заменить ту, что чувствуешь нутром.
В этом смысле я никогда не был красив. В детстве меня клеймили уродцем, а в дальнейшей жизни бесконечно отказывали даже те, к кому интерес проявлялся лишь из жалости или отчаяния. Затем, когда основной эмоцией, что я вызывал у людей, стал страх, желание отвергнуть меня потеряло былую пылкость – все принимали внимание с удовольствием, мечтательно размышляя о последующей выгоде. Моя потребность в ответных чувствах, однако, начала пропадать. И ко дню, когда из-за нелепой случайности мне пришлось перекроить себя от и до, чтобы выжить, нужда в нежной компании отпала совсем. Отныне каждый, кто смотрел на мое молодое лицо и худощавое тело – часть шрамов на которое я нанес намеренно, чтобы сохранить хоть толику отметин из прошлой жизни, – видел нечто отличное от настоящего меня. Несомненно, я привык к новому лику и даже балую его украшениями и нарядами, как любимого питомца, хвастаюсь им, выставляю напоказ. Но в душе я все еще прежний гонимый предрассудками уродец.
Пришлось сбежать на стену, по привычке напугать одного из стражников и приказать ему уйти, чтобы остаться в одиночестве. Я выругался по меньшей мере сотню раз, прежде чем отправил членам Гептагона ответ – унизительно одинаковый для всех, несмотря на то, насколько разными были их голоса. Кьяра холодной сдержанностью придавливала к земле, Зария оглушала разъяренным криком, стоящим в ушах с самого детства, а Тристрам вкрадчиво советовал, как лучше поступить. Но ответ все равно был един.
«Меня наняли, чтобы управиться с виверной, и успехи на этом поприще трудно недооценить. Все, чем я занимаюсь помимо этого, касается только меня. Вернусь в Ателлу с отчетом через неделю».
