Старшие ученики, чаще других наблюдавшие за моими вылазками из подземелья и оттого помнившие мое лицо, буднично приветствовали вновь прибывшего Верховного. Некоторые даже говорили, что рады моему возвращению, но я ничего им не отвечал. Впрочем, меня радовало, что эти дети смелее, чем когда-то были мы – в их возрасте никто из нас не посмел бы бросить члену Гептагона что-то столь неформальное. Оттого спустя годы мои сокурсники и стали такими, как Холден: послушными, безвольными и бездарными. Если вообще до сих пор были живы.
Я вошел в кабинет Кьяры без стука. Вопреки надеждам, взору все же открылась сцена с участием Зарии и Тристрама, но с неожиданными обстоятельствами.
Впервые я видел на лице грозной властительницы разумов такое выражение, даже засомневался, каким словом его охарактеризовать. Стыд? Смущение? Непонимание? Тристрам сидел в соседнем кресле, будучи куда более расслабленным, но позу все же выбрал закрытую: скрестил ноги, руки устроил на груди. Его волосы еще немного отрасли. Таким он мне нравился больше.
– А если бы ученики… Не верю своим глазам, – протянула Кьяра, прищурившись, будто действительно пыталась лучше рассмотреть стоящего в дверях человека. – А я уж думала, придется прибегнуть к какой-нибудь подлой хитрости, чтобы заманить тебя сюда. Вы свободны. Зайдете ко мне позже.
Я сделал несколько быстрых шагов и силой усадил Верховных на места.
– Пусть останутся. Предпочту выслушивать ваши претензии группами, а не по отдельности. У меня нет столько свободного времени.
Вновь взглянув на Тристрама и Зарию вместе, я невольно подумал, что в прошлой жизни не застал ни единого скандала, связанного с неподобающими отношениями, да и не замечал, чтоб они хотя бы обменивались взглядами. Все ли в этом мире было таким же, как в прошлом? Быть может, раз я сумел уговорить судьбу пойти иной тропой, то и другие живущие в нем способны на то же? Мой отъезд мог как-то повлиять на Гептагон, из-за чего поведение его членов изменилось и привело к иному развитию событий.
Кьяра заняла место за столом. Третьего кресла в кабинете не было, и мне пришлось опуститься на подлокотник Тристрама.
– Как-то непривычно видеть тебя таким… – начал он, но не смог подобрать слово.
– Собранным?
– Одетым.
Я тут же принялся расстегивать пуговицы, но пальцы Тристрама останавливающим жестом накрыли мои, и в голове пронеслись сцены недавней ночи. Никаких чувств, кроме легкого сожаления. Прошло два дня, но с тех пор я не обмолвился с женой и словом. Моя секундная слабость дала ей надежду, возвысив, чтобы в конце концов ее сердце наверняка разбилось вдребезги. Если она, конечно, действительно была влюблена – а в этом я сильно сомневался.
– Ты снова разочаровываешь меня, Эгельдор.
Я взглянул на председательницу Гептагона и развел руками, поджав губы.
– Разве когда-то было иначе?
– Твое поведение бросает тень на репутацию школы. – Ее слова вихрем пронеслись по комнате, захлопывая дверь. Зария вздрогнула, будто то был кнут, коснувшийся ее спины. Может, этим Кьяра попыталась задеть и ее. – Я терплю, постоянно терплю, но и моему терпению приходит конец. Только показалось, что ты притих, и вновь в школу приходят эти отвратительные письма…
– Все в этом здании владеют магией. Разумеется, найдутся те, кто будут просить нас об услуге.
– Но все послания предназначены только одному человеку, – напомнила Кьяра. – Если бы не ты, Ателла…
– Что? Была бы местом, полным света и радости? – Ее ладони сжались в кулаки, натянув бледную сморщенную кожу, отчего та показалась еще белее. – Не делай вид, что метишь в святые или боги, госпожа детоубийца.
Кьяра задышала чаще, но с места не сдвинулась и вместо этого попыталась уничтожить меня самой устрашающей манерой речи из своего арсенала – леденящим спокойствием.
– Я делаю это не потому, что мне нравится.
– Но и не потому, что иначе школа предстанет в негативном свете, не правда ли? Дело не в престиже. Богатеи не отправляют сюда детей, а родители, которые на это решаются, делают это, потому что нуждаются в монете. – Я огляделся, пытаясь отыскать в комнате хоть что-то, для чего пресловутая репутация могла бы иметь значение. – О милосердный Лейфт, да большинство из них гибнет в течение первого года! О какой репутации и светлом образе мы говорим?
– Сила не дается тем, кто к ней не готов, и они это знают.
– Когда Тристрама вытащили из борделя, куда его продали… во сколько, лет в семь?.. никто не надеялся, что он выживет. Им не было до этого дела. Да, теперь мы могущественны и умны, говорим грамотно, пишем красиво, но разве мы, по сути, не кучка беспризорников, собравшихся вместе, чтобы однажды отомстить обидчикам? Не потому ли вы учите нас убивать, но не дарить жизнь?
Она не замечала, но, когда я пародировал ее, изображая хладнокровность и задавая множество вопросов один за другим, это злило ее сильнее, чем мои настоящие привычки. Я много раз убеждался, что люди не желали повстречать того, кто слишком на них похож – к таким они испытывали меньше всего симпатии.
