Порой я развлекался, собирая древности в забытых богами местах: брошенных храмах, пепелищах городов и деревень, не до конца разграбленных гробницах. Чем интереснее артефакт, тем выше вероятность, что на нем лежит проклятие, а потому лавки древностей тоже обращались ко мне за услугами. Порой я сам привозил им то, что не желал оставлять на память, а порой они на коленях молили меня отправиться в место, где сыскать смерть было гораздо проще, нежели что-то ценное. Так в песках Снеодана я отыскал тот кинжал: ручка из редкого сплава, казавшегося серебряным, но на солнце переливающегося розовым, и лезвие с древними письменами, ключ к которым можно было отыскать только в еще более древних фолиантах. За его нахождение предложили немыслимую сумму, и я взялся лишь потому, что почувствовал азарт. И опасность. Но когда смерть холодными когтями впилась в бок, перестал считать ее такой уж привлекательной.
Кинжал, впрочем, оказался бесполезным – красивая игрушка, абсолютно непригодная для настоящего боя. Но если за ним охотились столь рьяно, то его истинную ценность скрыли от меня намеренно, и это заставляло побороться.
Вернувшись на материк, я едва не наложил на торговца какое-нибудь мерзкое заклятие, чтобы тот пожалел о содеянном, но покупатель уже ждал меня в дальнем зале, готовый погасить негодование новой порцией вознаграждения. Я даже не увидел его лица. И того, кто вонзил в меня ту ядовитую штуковину, тоже – свернул шею не глядя. Но кинжал помнил и по сей день в мельчайших деталях – вещь, созданная лишь ради восторженных взглядов, пустышка.
Увлекшись воспоминаниями, я не заметил, как голова Иветт отяжелела и опустилась на подушку. Она растерянно погладила меня по животу, потянулась за одеялом и легла на другой бок, прижавшись ко мне спиной.
– Я буду счастлива носить твое дитя. – Шепот слетел с едва открывающихся губ и почти сразу утонул в тишине комнаты. – Надеюсь, оно будет таким же сильным, как и его отец.
Пожалуй, ей не следовало знать, что что-то – может, и тот самый яд, – давно защитило мир от появления в нем того, кто был бы хоть сколько-то похож на меня.
Ателла… Кто бы мог подумать, что сочетание нескольких букв способно вызвать столько противоречивых чувств.
Башня, в которой жили одни из самых могущественных чародеев и их ученики, была подобна Древу Жизни, хоть камень и проглядывал сквозь просветы меж досками, – школу называли так лишь из-за дани уважения тому, что стояло на этом месте прежде. Сейчас она, однако, была просто огромным зданием, углы которого сгладили, чтобы издалека оно отдаленно походило на башню.
Я нарочно появился не в родном подземелье, а на площади у главного входа: не хотел стать свидетелем еще одной сцены, от которой едва не потерял зрение. А еще собирался взглянуть на тех, кто занимался на лужайке у школы.
Девять малышей выполняли упражнения, призванные помочь ощутить полный контроль над телом, но выходило у них скверно. Один кудрявый светловолосый мальчишка от бессилия даже выругался, за что получил подзатыльник от другого ученика, и между ними завязалась драка. Холден не стал их разнимать.
Я пересчитал детей и, мыслями вернувшись к одному из разговоров с Лорелеей, еще раз все перепроверил.
– Разве их не должно быть двенадцать?
Холден не повернулся на звук моего голоса. Он давно заметил, что я наблюдаю, но не соизволил порадовать меня вниманием.
– Трое умерли вскоре после прибытия.
– О Семеро, да от них же после Посвящения ничего не останется! – Признаться, я сказал это чересчур громко: хотел, чтобы дети услышали. Чтобы испугались и со всех ног пустились прочь, туда, откуда не видно вершины чародейской башни. Но они не сдвинулись с места. – Когда оно? В конце поры Ороса?
– В месяц Лейфта, – пробурчал он и все же повернулся, кивнув так, словно ветром желал сбить меня с ног. В отличие от меня он всегда помнил, как следует держаться перед учениками, и много раз это избавляло меня от необходимости вступать в перепалку. – Тебе-то какое дело? Госпожа директор ждет тебя неделями, а ты, заявившись, смеешь прогуливаться по двору в свое удовольствие?
– Мы равны уже столько лет, а ты все еще зовешь ее «госпожа директор». – Я не сдержал издевательской ухмылки. – Верный песик.
– Не испытывай меня перед учениками. Будь так любезен, поднимись и объяснись.
Я, изображая высшую степень покорности, откланялся, и Холден скривился. Стоило сделать лишь пару шагов, как дети принялись наперебой спрашивать у учителя про Верховного, которого они прежде не видели, – я впервые за долгое время надел накидку с изображением символа Гептагона, семиугольником. Но Холден лишь отмахнулся и резко приказал им продолжать занятие.
