– Если ты пришел, чтобы сказать
Я преувеличенно задумался. Тристрам не сдержал улыбки – его всегда забавляло мое дурачество, сколь неуместным бы оно ни было.
– Кстати, ни одного, – подытожил я. – Невероятное упущение. Благодарю, что напомнили мне об этом промахе.
– Эгельдор! – Кьяра вскочила, ладонью ударив по столу так, что горящая свеча едва не упала на бумаги. Пристыженная и оттого молчавшая Зария проследила за тем, чтобы ничего не загорелось. – Ты хоть понимаешь, что наделал? Если король еще держит тебя после такого, то вскоре это непременно изменится и он вышвырнет тебя из замка с позором, который заденет и других членов Гептагона. Я знаю, что тебе нет дела до собственной доброй славы, но пожалей остальных. Хочешь продолжать в том же духе – сложи полномочия, чтобы в самых мерзких углах, заселенных людьми, прекратили упоминать Верховных.
Я громко рассмеялся, посчитав, что она шутит: что бы я ни делал прежде, мне не грозили лишением звания. Его невозможно отобрать, только лишиться добровольно или вместе с жизнью. Тристрам едва заметно толкнул меня плечом в бок.
– Еще чего. – Я отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мухи, все еще не веря в серьезность Кьяры. – К тому же ни один устав не запрещает Верховным жениться. Как и выходить замуж. Или рожать детей, верно, Кьяра? Откуда тебе знать, быть может, я оказался без памяти влюблен, а король по доброте душевной – или в надежде на дальнейшее сотрудничество – уступил мне выгодную партию? А затем у меня появится прекрасное дитя, которое впитает мои принципы и взгляды на жизнь, как Лорелея – твои, и мир чудесным образом преобразится.
– Ты был, остаешься и будешь влюблен только в одного человека – себя, – пробормотала Зария. – Ни до кого прочего дела тебе нет.
– За твою жизнь, между прочим, я тоже борюсь. Хотя, будь моя воля, вычеркнул бы из списка.
Тристрам обессиленно спрятал лицо в ладонях, и Зария выглянула из-за него, но я не стал встречаться с ее наверняка вопросительным взглядом. Вместо этого обратился к главе Гептагона:
– Ты напрасно переживаешь, Кьяра. Я контролирую виверну, внимательно слежу за здоровьем и поведением короля и развлекаю его бывшую невесту, ставшую мне женой. Как только случится что-то, с чем я справиться буду не в силах, сообщу.
– Все, что связано с другими людьми, тебе не по силам. Ты не понимаешь чужих чувств, не разделяешь боли и страхов, не видишь добра. – Кьяра чуть не плевалась, обрисовывая образ младшего из Верховных, что сложился в ее голове. Что ж, может, я ожидал худшего; во всяком случае, ничто из этого не показалось мне обидным. – Зря мы тебя отправили.
– Вообще-то я вызвался сам, – напомнил я.
Она задержала на мне взгляд, на мгновение остекленевший, и перевела его на бумаги, что недавно чуть не сожгла.
– Да, конечно.
Я ждал минуту, две, три, но глава Гептагона принялась перебирать листки и всматриваться в них так, будто видела их впервые, а разговора, что мы вели, никогда не случалось. И ради этого они мучили меня полдня, лишь бы я отозвался и объяснился, хотя ни в чем не был повинен? Во времена моей учебы Кьяра поступала так же: подавала простой проступок ученика под видом смертельного греха и карала его, чтобы преподать урок другим. Вот только это не было похоже на кару. Так, на пару щекотных уколов палкой вместо смертельных ударов мечом.
– Ну хоть ты, проказник, скучал? – Я закинул руку на плечо Тристрама и чуть потряс его, выманивая из кокона. – Давай, приступай. В этой комнате только тебе осталось высказаться.
– Да как-то запал пропал, – выдохнул он. – Делай что хочешь, я тебе не указ.
– Хм, звучит обреченно.
– Все мы обречены, – прошептала Кьяра, что-то увлеченно записывая.
Я хмыкнул и, потрепав Тристрама по волосам, двинулся к выходу из комнаты. Глаз зацепился за стоявшую на тумбе статуэтку богини смерти: наполовину обглоданное до костей лицо, лохмотья, крупные рубины на месте глаз и мелкие на шее – капли крови, вытекающие из пореза. Ее давно так не изображали, редкая вещица. Поддавшись импульсу сделать то, чего все от меня так ждут, я незаметно прихватил богиню с собой, засунув миниатюрную копию под сюртук.
Обречены, да. Так было раньше. Но я, пусть и видел вокруг лишь тьму, пусть отмечал лишь плохое, знал, что оно было таковым, а значит, однажды видел и свет, и хорошее, и мог отличить одно от другого. И потому же становился другом короля Солианских островов – чтобы не дать ночному небу, полному умерших звезд, поглотить солнце, чьи лучи не раз ласково касались моего лица.
Вместо людей я предпочитал видеть тени – они бестелесны, а значит, при свете дня всегда оставались на виду и после захода солнца не могли меня достать. Так я знал, что всегда начеку. Так спокойнее спалось по ночам. Так я мог никому не доверять.
