На квартире у Валентина Георгиевича собралось поначалу человек двадцать, но постепенно народ рассосался: кто уехал еще до Нового года, кто сразу после, так что к «шапочному разбору» остались только Вера Павловна да Сергей с Асей. У Аси шумело в голове – от волнения она слишком налегала на шампанское и сейчас чувствовала, что окружающая действительность как-то неустойчива и невнятна. Алымов только качал головой, поглядывая на Асю: наклюкалась, ты подумай! Вера Павловна, улучив момент, затащила Асю в соседнюю комнату:
– Асенька, у меня для тебя подарок!
– Да зачем вы, Вера Павловна! Не надо…
– Надо-надо! И не прекословь. – Вера была все в том же фиолетовом платье с турнюром, но без парика и грима. Она подала ей маленькую коробочку, Ася открыла и ахнула: это оказались затейливые серьги с фигурками амуров. Крошечный амурчик с заряженным луком сидел на тонком кольце, как на качелях, а на втором, внешнем кольце висели совсем уж миниатюрные колокольчики.
– Что за прелесть! А работа-то какая тонкая! И позы у них разные, надо же!
– Ты посмотри, посмотри, как сделано! Волосики, пальчики! И пипки даже есть!
– Ой, спасибо!
– Нравится? Я рада. Как увидела, сразу подумала – это Асе. Во Флоренции купила, на Понте Веккио.
– Очень нравятся. Они еще и звенят! – растроганно повторила Ася и неожиданно для себя самой выпалила: – Спасибо, мамочка!
У Веры вдруг дрогнуло лицо, рот жалобно скривился – сразу стало заметно, какая она старая.
– Что? Что ты сказала? – Слезы так и полились ручьями по ее щекам.
– Верочка, дорогая, не надо! Я сказала: «Мамочка!» Можно я буду вас так называть?
– Сережик… никогда… за всю жизнь… ни разу не назвал, – всхлипывала Вера.
– Да что ж вы хотите – он мальчик, а я – девочка.
– Моя девочка…
Они обнялись, Вера смущенно улыбнулась и поцеловала Асю в щеку:
– Спасибо, детка! Лучше подарка у меня за всю жизнь не было.
А потом Асю поймал за руку Дед – она убирала последние тарелки, а он вроде бы дремал на диване. Поймал, усадил рядом:
– Дай-ка хоть разгляжу тебя. Милая какая, славненькая! Как хорошо, что ты нашлась-то! А то без тебя мой охламон совсем от рук отбился! Все с какими-то бля… шалавами путался. А почему? А потому, что мы, мужики, большие трусы, чтоб ты знала. С шалавой-то проще. А ваш брат… ваша сестра… это ж дело такое… страшное. Ты вон какая – глазами смотришь… прямо в душу. Думаешь, старик напился? Не-ет, врешь! Меня так просто того… не возьмешь. Но вообще… сто пятьдесят лет… Семьдесят четыре, конечно, но тоже много! Не думал, что доживу, не думал. Эх… А, ладно! Дай-ка я тебя поцелую!
И поцеловал: сначала в одну щеку, потом в другую, и стал было нацеливаться в губы, но тут Сергей вынул Асю из дедовых объятий и строго сказал:
– Ну-ну, ишь, разошелся! Это моя женщина.
– А я что? Я ж по-отечески! Я ж… разве что…
И захрапел.
В машине Асю совсем развезло, и Алымов решил слегка ее прогулять – мороз небольшой, снежок.
– Какие прогулки, Ёж? Сколько времени-то? Уже утро или еще нет?
– Еще нет. Полтретьего, время детское. Дыши давай!
– Я дышу…
Но морозный воздух действовал: в голове прояснилось. Они дошли почти до Парка культуры, где все еще звучала музыка и взрывались петарды.
– Смешная эта твоя Ксю, – сказала вдруг Ася.
– И не говори. Такое счастье, что она на Лешу переключилась. А то я устал ее в рамочках держать.
– Какая тяжелая у него жизнь, вы подумайте! Юные красотки на шею бросаются, а он все недоволен.
– Ася, перестань. Ну что ты?
– Ёж, да я пошутила!
– Уж и не знаю. Вечно ты ревнуешь не по делу.
– Надеюсь, до дела не дойдет? А то смотри.
– Что это тебя вдруг разобрало?
– А это на меня твой стриптиз так подействовал! Правда, главного я так и не увидела…
– А то ты не видела. Да я тебе чуть не каждый вечер демонстрирую. Могу и под музыку, хочешь?
– Хочу.
– Договорились. Только не сегодня, ладно? А то я устал.
– Ну вот, так всегда. Чуть что – он устал! Ёж, а как ты этот номер придумал? Почему вдруг?
Он вздохнул:
– А это я себя ломал. Стеснялся очень, понимаешь? Хотел преодолеть.
– Ты? Стеснялся?
– Ася, вот что ты обо мне вообще думаешь? Я, по-твоему, кто? Я домашний мальчик, со строгой мамой вырос, а вовсе не… Казанова какой-нибудь. И не эксгибиционист. Конечно, стеснялся. Я тогда роль Чэнса Вейна репетировал. «Сладкоголосая птица юности» Тенесси Уильямса, знаешь? И режиссер хотел, чтобы я разделся на сцене. Совсем. Я слегка струхнул. А тут как раз капустник – думаю, надо перед своими, что ли, сначала попробовать. Ну, вот. А потом уже додумался обыгрывать позабавней. Но самое-то смешное, что спектакль так и не состоялся – я из антрепризы ушел из-за этой старой дуры, а она больше ни с кем играть не захотела. И развалилось все.
– А что она сделала? Почему ты вдруг ушел?
– Что-что! Приставала ко мне! Ей сто лет в обед, а туда же! Да ну, не хочу. Надоело.
– Бе-едный! – ехидным голоском сказала Ася. – Прямо нарасхват! Проходу ему не дают!
– Смейся-смейся!
Ася остановилась, привстала на цыпочки и поцеловала Алымова:
– Ну, не сердись! Просто у меня настроение какое-то хулиганское.
– Напилась и безобразишь.
– Точно! Я больше не буду, правда.
