– Понятно. Там у тебя такая любовь… с этой блондинкой…
– А-а! И ты скорей давай ревновать, да?
– Да я понимаю, что глупо ревновать. Но как-то грустно стало.
– Горе ты мое луковое. Это ж кино, все понарошку, и любовь не у меня, а у моего героя.
– А ты, когда в таких сценах снимаешься, что-нибудь чувствуешь? Ну, эдакое…
– Если я буду чувствовать что-нибудь эдакое, получится порнография. Ась, ты только представь: вокруг человек двадцать народу, а то и больше – что тут можно чувствовать? И потом, это же кино! Снимают кусками, потом что-то вырежут, как-то смонтируют – сам себя не узнаешь. Если честно, я не очень это люблю. Многие не любят, поэтому часто дублеры снимаются. Не только в эротических сценах, даже просто в обнаженном виде. Ты думаешь: ах, какая грудь у… не знаю… Анжелины Джоли! А это не ее, а дублерши. Помнишь фильм «Красотка»? Сцену в ванной? Там ноги вовсе и не Джулии Робертс.
– Да ладно! Уж ноги-то показать – что такого?
– Может, у Джулии они кривые. Ася, ты постарайся не расстраиваться из-за этого, ладно?
– А целоваться? Целоваться тебе нравится? Вы же там прямо взасос, крупным планом!
– Ну, иногда нравится. Ася, я же живой человек. Но это ничего не значит, честное пионерское! Если ты начнешь все мои киношные поцелуи отслеживать, это не жизнь будет. Так что – привыкай. Такая уж работа.
– Легко сказать – привыкай…
Ася до боли прикусила губу – опять прошлое достало ее своим ледяным щупальцем! Это всегда было как короткий, но очень болезненный припадок отчаяния и ревности. Когда ж это кончится!
– Эй, ты что?
– Если ты, – всхлипнула Ася, – снова разобьешь мне сердце, я умру…
– Ах ты, господи! Девочка моя… Я тоже умру. Вместе и похоронят! Представляешь – мы лежим с тобой в маленьком гробике, ты костями прижалась ко мне… Помнишь, как я тебя в детстве доводил этим стишком?
– Еще как помню!
– Асенька, у меня, конечно, много чего в жизни было, но теперь все по-другому. Я не буду зарекаться, но, понимаешь, какая странная вещь: если тебе плохо или даже просто грустно, мне тоже плохо. Я переживаю, все из рук валится. А когда тебе хорошо, я счастлив, и жизнь прекрасна. Как-то так.
– Правда?!
– Правда, одна только правда, и ничего, кроме правды.
– Ну, тогда ладно! – Ася повеселела, звонко чмокнула Алымова в живот и пробежалась острыми коготками по коже. – Когда печаль одолевает, потрогай пузико ежа. Он будет хрюкать и смеяться, и ты поймешь, что счастье есть!
– Щекотно же, ты что! – завопил он, отбиваясь от ее быстрых рук. – Аська, перестань!
– Во-от, ты сам ревнивый, раз щекотки боишься!
– Ревнивый ужасно! Я даже подумать боюсь, что ты… не дай бог…
– И не думай. С тобой никто не сравнится.
– Никто не сравнится с Дэвидом! Даже сам Дэвид! [8]
– Ой, телефон! Я возьму!
Ася вернулась с таким испуганным лицом, что Алымов взволновался:
– Что?! Что случилось? Дед?!
Ася растерянно произнесла:
– Представляешь, Синицкий умер…
– Саша?
– Вчера. Инфаркт. Таня просит нас приехать.
– Как же так? Мы с ним… когда? Неделю назад общались! Он не жаловался на сердце…
Таня открыла им сама – бледная, маленькая, словно сразу уменьшившаяся в размерах. Она сразу увела Алымова на кухню – поговорить, попросив Асю присмотреть за детьми. Присматривать, собственно, следовало за трехмесячной Олечкой, около которой пока сидел мрачный «Сан Саныч» – сын Синицкого, которого тоже звали Александром. Ася видела его всего пару раз: мальчик был очень похож на отца – худой, носатый, нескладный. Серьги в ушах, пирсинг на левой брови, тату на шее – Ася только вздохнула.
– Как ты?
– Нормально, – буркнул Саныч. – Мать жалко.
– Ты ведь еще учишься, да? А потом что думаешь делать?
– Не знаю. Надо работу искать. Что-нибудь по компьютерам, наверно.
– Разбираешься?
– Ну да. А вообще я пишу.
– Стихи? Или фэнтези?
– Ну, и стихи тоже. – Александр слегка покраснел. – Разное пишу. Одно такое странное получилось, непонятно что. Может, сценарий?
– Отцу давал почитать?
– Нет. У нас с ним… плохо получалось… общаться.
– Да, Саша был сложным человеком. Знаешь, он очень переживал из-за тебя. Раскаивался, что так все сложилось. Любил тебя.
– Мы с ним… три года. Целых три года вместе прожили, а ни разу толком не поговорили! Вот как с вами. А я… На самом деле я так гордился им! Все его постановки видел! Даже когда мы одни с мамой жили, без него… Я всегда! А теперь вот… И уже все… никогда больше…
– Да, горе. – Ася осторожно обняла Саню, он сначала отворачивался, но потом заплакал ей в плечо. – Хочешь, Сережа почитает твой сценарий? Он поймет, стоящее или нет.
– Правда?! Ему же, наверно, некогда…
– Ничего, найдет время.
А Сережа в это время с тревогой смотрел на Таню, которая наливала себе уже вторую стопку коньяка.
– Хочешь? А, ты ж не пьешь, я забыла. Не бойся, не сопьюсь. На меня и не действует почти. Как хорошо, что ты приехал! Больше мне и рассказать-то некому. Только мы с тобой знали всю правду. Мы с тобой и он сам. Эта правда его и убила.
– Тань, что случилось?
Таня встала, поплотнее прикрыла дверь:
