Они немного погуляли, взявшись за руки, по неровным дорожкам среди берез. Середина марта – снег почти растаял, слякоть, капель. Устав, выбрали скамейку посуше и присели.
– Странно смотримся, наверно, – сказала Ася. – Люди в черном.
– Белкам все равно. – Сергей закрыл глаза и подставил лицо нежаркому еще солнцу.
– Ёж, ты не хочешь мне рассказать? О Саше? У вас с ним были какие-то сложные отношения, правда? Он что, был увлечен тобой?
– Господи, как ты умеешь слова находить! Увлечен… Откуда ты узнала? Это что, было так заметно со стороны?!
– Вовсе нет! Просто однажды я видела, как он смотрел на тебя. Ты с кем-то разговаривал, с Саввой, что ли, – вы хохотали, а он таким голодным взглядом за тобой следил!
– А ты не подумала, что я…
– Нет. Я же тебя знаю. И еще – я видела, что ты не держишься с ним естественно. Ну, как с Саввой, например. Всегда немножко играешь такого… лучшего друга, понимаешь?
– И это разглядела.
– Ёж, у меня же на тебя абсолютный слух. Я всегда вижу, когда ты играешь.
– Всегда? Это что, мне и обмануть тебя никогда не удастся? Какой ужас!
– А ты собираешься меня обманывать?
– Нет.
– Я тогда подумала: вам с ним лучше бы вообще не видеться, потому что слишком мучительно для него и тяжело для тебя.
Алымов вздохнул:
– Возможно, ты и права. Я собирался постепенно спустить все на тормозах. Но не мог же я бросить его сразу, как только закончилась совместная работа! И потом, я жалел его. Ты знаешь, странное чувство: словно от меня кусок души откололся. Оказалось, Саша занимал столько места в моей жизни! Вообще-то он мне нравился. Просто как человек. Если бы не… Ладно, я расскажу. Но никто не должен знать, особенно его сын, понимаешь?
– Алымов, этого ты мог бы и не говорить.
И он рассказал про берлинское приключение Синицкого.
– Боже мой, как это все ужасно! – Ася была потрясена. – Но вообще – странно, что Саша так болезненно это переживал. Казалось бы, среда самая богемная. Полно же таких. И как-то живут, и вроде бы сейчас все можно, все явно. Некоторые бравируют даже…
– Ась, мы знать не знаем, как именно они живут и что чувствуют.
– Да, правда.
– Я думаю, у него это из детства шло, от отца. Тот очень нетерпимый был. Когда узнал, что Саша в театральное поступил, чуть из дома не выгнал: они там все пидоры! Так что можешь представить, как тяжело ему приходилось. А казалось бы, это мне суждено вырасти геем. Вечно в женском окружении, властная мать, дружил с девчонками, и сам был как девочка…
– Да что ты выдумываешь? Мальчик как мальчик.
– Ты не помнишь этого. Меня лет до семи за девочку принимали – локоны, глаза, ресницы. Тетка еще любила бантик мне прицепить – мама страшно ругалась. А кстати, знаешь, кого я первый раз в жизни сыграл? Красную Шапочку! В восемь лет.
– Да что ты?
– Ага. Новогодние каникулы, я за кулисами болтался. А тут спектакль – не помню, что за вещь, но там все сказочные герои участвовали. Детский утренник второго января. И актриса пришла бухая. Просто никакая. Вот тетка меня и подбила. Она тогда еще работала. Ну что, нарядили, шапочку надели, паричок – я к тому времени уже локонов лишился. Корзинку дали, я и выскочил на сцену. Спектакль-то я уже три раза видел, а память у меня ты знаешь какая. И сыграл, представляешь? Мама такой скандал потом Вере устроила…
– И не боялся?
– Не-а. Никакого страха. Я ж их всех знал: дядя Леша, тетя Катя. Ну, в костюмах – подумаешь. А зал я как-то и не заметил. Это потом я бояться стал, да и то не сильно. Ну, вздохнешь поглубже – и вперед. Как в ледяную воду нырнуть. Ничего особенного.
– А фотография осталась? В виде Красной Шапочки?
– Есть где-то. Прямо куколка из меня получилась. Когда кудри состригли, я вообще неизвестно на что стал похож. Сейчас эти фотографии видеть не могу – такая жалкая обезьянка! И потом, когда вырос – все люди как люди, а я… одуванчик какой-то. Но у меня никогда сомнений не было, кто я. Ни капли. А ведь ко мне подъезжали. Но принимали отказ как данность: нет так нет, прости, дорогой, – и все. А Саша…
– Мне кажется, все дело в силе чувства. У него было слишком мощное. Он и не вынес.
– Возможно. Вообще, Саша был удивительным человеком. Я против него так, пустота.
– Ёж, что ты такое говоришь?
– Все, что у меня есть, – это гены. Отец, дед. Мама. Их предки. Все от них – и талант, и внешность. Характер только мой собственный. Не самый лучший, прямо скажем. А Саша… Он же сам себя сделал, понимаешь? У него никаких генов: мать продавщица, отец слесарь – пил, мать поколачивал. Кажется, еще сестренка. Или брат? Вот даже и не знаю толком. Саша в библиотеке прижился. Сидел там и читал до ночи. А в театр впервые попал, когда ему уже лет тринадцать, кажется, было. И заболел сразу. Пошел в театральный кружок. Он три раза в училище поступал, пока приняли. Саша и актером хорошим был. Только как-то стеснялся этого. Такая странная вещь: я своим актерством прикрываюсь. Прячусь за ним. А он… Наоборот, раскрывался. Обнажал душу. И боялся этого. Я ему как-то сказал, что мы с ним оба – человеки в футлярах.
