Не чужд он был и литературного творчества, особенно в области мемуарного живописания. Например, в одном рукописном издании, выпускаемом два раза в три года марсельским союзом предреволюционной молодежи, можно найти очень недурной его очерк под заголовком: «Молодость, как частный случай моей жизни». Однако, главный труд Крутикова, к сожалению, в печати еще не появился. Составляет он страниц восемьсот, напечатанных на пишущей машинке, и представляет сжатое изложение всей жизни автора от первых проблесков сознания в детские годы вплоть до высшей точки сознательной жизни в эпоху новороссийской эвакуации. Этот труд Анатолий Андреевич предлагал уже всем толстым и тонким журналам; всем газетам – левым и правым; всем издателям без различая пола, возраста и вероисповедания. Но нигде мемуары не были приняты.
В общем, так обстояло дело до начала минувшего февраля месяца. И вдруг, замечаю я, – Анатолия Андреевича нигде нет. Ни на лекциях, ни на докладах, ни на собраниях родного землячества. Что за притча? Своими выступлениями он всегда так оживлял общество! Ведь, не было докладчика, даже весьма узкой специальности, читавшего о радиотехнике, или об условных рефлексах, чтобы Кругликов не поднялся с места и не подал записки с вопросом: «А как вы смотрите на Хитлера?».
И, вот, сегодня, наконец, звонок. Открываю дверь, вижу: он, Анатолий Андреевич. Лицо возбужденное. Глаза горят.
Вошел ко мне, сел, положил на койку увесистый толстый портфель и стал вынимать из него кипу бумаг.
– Воспоминания? – чуть побледнев, спросил я.
– Не то что воспоминания, но нечто вроде, – удовлетворенно проговорил он. – Наконец-то нашел случай высказаться. Немного опоздал, но ничего… Смотрите-ка!
Он протянул верхний лист. Там на печатном бланке стояло: «Import général sur le revenue. Signes extérieurs de dépenses… Déclaration…»[295]
– А теперь взгляните-ка, что здесь?
Он передал мне объемистую пачку с напечатанным на французской пишущей машинке текстом. Первая глава в переводе на русский язык гласила:
«Примечание к параграфу 2.
Вы меня спрашиваете, господин инспектор, женат ли я, вдов ли, есть ли дети, кто из них умер, какова девичья фамилия моей жены. О, господин инспектор! Семейная жизнь моя сложилась чрезвычайно любопытно. Однако, чтобы вы поняли, правильно ли я поступил, разведясь со своей женой в 1903 году, выслушайте внимательно. И не будьте строги ко мне. В своих мемуарах я говорю об этом более подробно, но здесь не место деталям. Изложу только самое существенное, чтобы не обременять вашего любезного внимания.
Итак, бывшая жена моя, Елена Ивановна Колпачева (Бог ей судья!) была милой, скромной девушкой, когда я с ней познакомился. Как-то раз, 8-го августа 1901 года иду я по Дерибасовской улице в Одессе, и вдруг…»
– Ну, это я уже читал в ваших мемуарах, Анатолий Андреевич, – сказал я, торопливо отдавая автору первую главу. – А что дальше?
– А дальше соответственные приложения к другим параграфам. Вот, например… В налоговом листе спрашивают, есть ли у меня яхта. Сейчас, конечно, нет. О чем говорить. Но, воспользовавшись случаем, я рассказал, все-таки, как мы из Одессы на моей яхте плавали в Крым. Описываю, между прочим, бурю у Тарханкута, чтобы инспектор имел кое-какое представление. Затем в листе идут вопросы об охоте, о скаковых конюшнях… Ну, сами посудите, голубчик: как мне пропустить случай, не рассказать о своем гнедом «Наутилусе», который в 1907 году взял первый приз? Что же касается недвижимости, вот тут, видите… я пишу только вскользь… про дачу на Большом Фонтане. Помните, я посвятил ей главу 78-ую? Шикарная была. А? Золоченая решетка, каменный глобус на воротах…
Он продолжал говорить. А я с умилением смотрел. Какое радостное выражение лица! Какое удовлетворение в глазах! Видно, что человек, действительно, от души высказался. Что изложил все самое дорогое, самое сокровенное…
Сидел он у меня приблизительно около часа. И когда уходил, я между прочим спросил:
– Ну, хорошо… А инспектор на вас не рассердится, если вы все это пошлете?
– За что же сердиться? Я правду писал.
– Да… Но, вдруг, обидится и закатит крупную цифру налога?
– Ну, вот! – Анатолий Андреевич добродушно махнул рукой. – Да как же он это сделает? Я, дорогой мой, по своим доходам совершенно не подлежу налогу. Ведь я – нон эмпозабль![296]
Не знаю, как в моральном смысле действует национальная лотерея на французов. Но что касается нас, русских, падение нравов в связи с нею ощущается очень заметно.
Вы послушайте только, каким злорадным смехом заливается Вера Анатольевна, когда встречает в газете заметку о неудачах какого-нибудь нового миллионера.
– Вы читали, господа? Бонур ребенка раздавил, а? Ха-ха! Купил замок, автомобиль, а шофера пожалел нанять! Так ему, поганцу, и нужно!
