Вот теперь, через двадцать лет, слова, действительно, имеют глубокий, полный драматического опыта, смысл. Конечно, ходить специально три раза кругом света не пришлось. Но если подсчитать все эвакуации, бегство с юга на север, с севера на юг, Грузию, Константинополь, Швецию, Болгарию, Германию, Францию, то разве пробег не велик?
И вот в этом давнем звучании своего собственного, живого голоса, не предчувствующего никаких катастроф, голоса, не знающего, что произойдет в скором будущем, – во всем этом, в самом деле, была какая-то жуткая мистика. Часть души, прежняя, молодая, опьяненная жизнью, победно звучит… А душа настоящего времени, мудрая, тихая, трезвая рядом. И молчит. И с грустной улыбкой внимает.
Я взял для примера только простой граммофон, которым уже давно не удивишь никого. Но сейчас, когда для воспроизведения моментов минувшей человеческой жизни есть в распоряжении говорящий экран, – мистика техники идет дальше. Получают бессмертие не только голос, но все движения, одухотворение улыбки, игра взгляда…
И разве не жутко будет лет через тридцать видеть в обществе какого-нибудь ушедшего на покой популярного артиста синема при демонстрировании старой картины. На экране он – юный, задорный, самоуверенный. Вот порывистые, молодые движения. Нетронутое морщинами лицо. Игра интонаций…
А тут же рядом, в кресле, – он тоже, но другой, умудренный, затихший, со снисходительной улыбкой, запутавшейся в сети морщин.
Раньше, когда-то, достигалось бессмертие в голосе. Теперь бессмертны звуковой и зрительный образы. Часть души, уже полнее, чем раньше, – сохранилась, находится рядом с настоящей, живущей. И как радостно знать: уже не исчезнет!
Что будет в этой области через сто лет, через двести, трудно сказать. Но, судя по общему движению техники, инстинктивно идущей к преодолению смерти, бессмертие образов со временем, без сомнения, расширится.
Вот, предположим, 2003 год. Какая-нибудь певица гремит по всему миру. Проходит двадцать лет. Она гремит. Проходит еще десять – она, наконец, не выступает.
В каком-нибудь доме, у милых хозяев, в 2033 году празднуют рождение дедушки. В числе приглашенных бывшая знаменитость – почетная гостья. Собираясь сюда, певица захватила с собой стереофотофонопластинки. У хозяев, конечно, есть свой аппарат, дающий рельефные изображения в зале. Перед сеансом все садятся у стен. Свет в комнате гаснет. Стереофотофонографоскоп начинает потрескивать.
И, вот посреди зала, в ярком неземном свете появляется вдруг она – в далекой молодости. Фигура реальна. К ней можно прикоснуться. Ощутить бархатистость руки, теплоту воспроизведенного аппаратом дыханья. Вот певица делает несколько шагов. Ловит в воздухе ноты. Перелистывает. Вот заиграл оркестр. Она улыбнулась, запела… Какой голос! Какая мимика! Как прекрасна фигура!
А та, другая она, седая, сморщенная и тихая, сидит у стены, смотрит на себя. Слушает. Улыбается…
И – что особенно жутко – не говорит подобно тому, как резонно говаривали в присутствии привидений наши бабушки:
– Чур меня! Сгинь! Пропади!
А, наоборот, – радуется. Умильно оглядывает всех. И в заключение спрашивает:
– Хотите, быть может, еще что-нибудь?
Смотрю я на своего молодого приятеля – художника Коркина, и любуюсь.
В нашем положении только при такой бурной энергии и можно существовать.
Механически изо дня в день идти по одним и тем же житейским рельсам, добросовестно служить где-нибудь, пунктуально выполнять много лет подряд определенную работу, это – верная гарантия, что, в конце концов, тебя выгонят.
А сегодня делать одно, завтра другое, послезавтра ничего, и при этом быть всегда в одинаково ровном благодушном настроении – это уже прочное положение в обществе. Это – та самая несокрушимая деловая позиция, про которую говорил еще поэт:
Как существовал до сих пор в зимние сезоны Степан Николаевич Коркин, не знаю. Но каждый год с наступлением лета брал он ящик с красками, затыкал за пояс кисти, садился в поезд и бодро уносился куда-нибудь в Прованс или в Бретань писать портреты выдающихся местных жителей.
Работа шла недурно, так как выдающихся людей в деревнях много. К сожалению, только приходилось каждый раз преодолевать кое-какие трудности. Провансальские фермеры, например, не любят, когда в портрете обнаруживается слишком явное сходство с моделью. Обыкновенно заказчик вперед говорит, какие у него должны быть глаза, какой цвет лица, какие уши. А одна бретонская старуха, просившая Коркина написать ее мужа, категорически отказалась принять портрет.
– Я эту отвратительную морду и так каждый день вижу, – гневно заявила она. – Вы должны были сделать моего мужа молодым, статным, красивым.
На днях, после долгой разлуки, встретил я опять Степана Николаевича.
