– Эх ты, поросенок, поросенок, – чуть обиженно отвечал Александр Иванович. – Что же я тебе, молокосос, врать буду? Разумеется, мы тогда не здесь жили, не на мансарде, а в приличной квартире. Комнаты была вдвое выше, просторные. Своя ванная была, своя уборная. И зарабатывал я тогда на такси, братец ты мой, не то, что сейчас – три тысячи франков! Это тебе не теперешний кот наплакал!
Дети, привлеченные гигантскими размерами елки тысяча девятьсот двадцать пятого года, постепенно стали собираться вокруг Александра Ивановича. Миша по-прежнему тревожно взглядывал на потолок. Лиза с тайным сожалением смотрела на крошечную елку, стоявшую в углу на столе.
– Ну, а раньше, – снова заговорил неутомимый Миша. – А раньше как? В два этажа была? Да?
– Ну, не в два этажа… К чему два этажа. Но в ширину, действительно, все больше и больше.
– Хорошо, папа, – осторожно вмешался в разговор двенадцатилетний Сережа. – А какие же елки у тебя были в России? Еще больше, чем здесь?
– Что? В России? Я думаю. Вот, садитесь, детишки, расскажу, если хотите. Например, помню, когда было мне лет пятнадцать. Приехал я из Петербурга, где учился тогда, в наше имение, к родителям. А отец говорит: пойдем, Шура, в лес, выберем елку… У нас тогда имение было громадное, больше, чем весь этот Париж; только вместо парижских домов деревья росли, но это, конечно, и лучше: чище воздух, есть, где гулять. Вот хожу я по лесу, выбираю. Одна елка, как Эйфелева башня, другая, как Нотр-Дам-де-Пари… Выбрал, наконец, я среднюю, развесистую. И работники наши тут же начали ее рубить. Славненькое было деревцо! Везли его к дому восемь лошадей. В залу тащили пятнадцать человек. Все вазы и статуи по дороге перебили. Когда поставили в зал эту махину, пришлось верхушку рубить, хотя зал был в два огромных просвета. И пошла работа! Кругом лестницы стоят, люльки с потолка свешиваются, чтобы украшения наверху прицеплять. Золотых орехов отец купил три пуда, свечей десять огромных ящиков. Игрушки были такие, что одному человеку не поднять – одна железная дорога с паровозами чего стоила! И, вот, наконец, нас, детей, ввели на сочельник в эту самую залу. Вы представляете, клопы, какой свет получился, когда зажгли целых десять тысяч свечей?
– Десять тысяч? – пробормотал в изумлении Миша. – Это сколько же выходит?
– Так и выходит: ровно десять тысяч. Не меньше. Ну, а на ветвях, толстых, как эта моя рука, висит всякая всячина… Целый домик в две комнаты, например, в которых можно смело жить до совершеннолетия; настоящая пушка, которая стреляет вдаль апельсинами или мандаринами… Куклы величиной со взрослого человека. Медведи в натуральную величину… Словом, как увидали мы все это, так ахнули. Я, признаться по правде, даже обалдел от такой красоты!
– Да… – задумчиво произнес Сережа. – Это штука… Ну, и что: ты долго балдел, папа?
– Как сказать. Пять минуть, десять. А затем началось веселье. Как хорошо было! Оркестр на хорах играет, гости танцуют, все получают подарки… Лиза, ты что это? Почему заревела?
– И-и-и… – сквозь слезы заныла Лиза. – Не нужно мне нашей елки! Я в Россию хочу!
Счастливая, в общем, натура у Александра Ивановича. Всегда он с любовью относится к прошлому. Всегда рад рассказать и взрослым, и детям что-нибудь такое-этакое из ряда вон выходящее.
И я уверен, что, если удастся ему дожить до возвращения в Россию, он и там будет рассказывать необыкновенные вещи о своем житье-бытье в эмиграции.
Как-нибудь, уже будучи стариком, на сочельник соберет вокруг себя внуков, сядет поудобнее в кресло… И начнет говорить, какие маленькие елки устраивались у него в Париже у Порт-де-Версай:
– Понимаете… С каждым годом все меньше и меньше. Сначала в метр высотой, потом в полметра, потом в десять сантиметров, в пять сантиметров… А однажды принес я детям наперсток, вытащил из него содержимое… И все так и ахнули, до чего я дошел: целая елка в сантиметр высотой! И все на ней есть! И свечи, и украшения, и орехи, и мандарины, и сверху звезда!
В ожидании, пока вернется домой Павел Петрович, мы сидели вдвоем с Васей и мирно беседовали.
– А между прочим, сколько тебе лет? – спросил я.
– Уже стукнуло восемь, – гордо сказал он.
– Где же стукнуло? В каком месте?
Он хитро посмотрел на меня, перевел взгляд на свои руки, на ноги, на грудь… И ответил, с улыбкой тыча пальцем в живот:
– Тут. Посредине.
– Ну, хорошо, – продолжал я, любуясь находчивостью своего собеседника. – А скажи: скоро ты будешь взрослым?
– Не знаю. Может быть, скоро. Это тогда, когда буду ганье…[384] зарабатывать свою жизнь. Вот, вы знаете Люсю Кударкину? Она уже взрослая.
Она танцует в театре и приносит домой деньги. Тысячу франков в месяц. Это кельке шоз[385]!
– Да, действительно. Кельке шоз. А сколько лет Люсе? Большая уже?
