Я не придирчив, отнюдь нет. Я охотно допускаю, что каждому человеку нужно хоть когда-нибудь немного соврать. Кажется, это говорил Достоевский, а если и не говорил, то мог сказать. Я совсем не обижаюсь, например, на собеседников, когда они преувеличивают размеры своих бывших имений или повышают себя в чине, или называют себя профессорами, будучи только магистрантами. За восемнадцать лет, в самом деле, все это легко могло произойти, если бы не было революции: и имения округлились бы у хорошего хозяина; и чин у каждого был бы значительно выше; и магистрант от приват-доцента уже дошел бы до ординарного профессора.
Это все пустяки.
Но вруны, хвастающие не прошедшими временами, освященными давностью, а кичащиеся нынешним реальным положением – это уже слишком. Это непереносимо. Прежде всего, неприятно за себя: почему он считает тебя дураком? А затем жутко каждый раз за него: а вдруг сорвется? Впадет в противоречие? Ведь врать систематически, непрерывно, настойчиво – это целая наука, это требует от вруна огромного напряжения памяти, внимания, сил, изучения своих собственных слов. У хорошего вруна все должно быть построено в гармоничную дедуктивную систему. А легко ли это? И главное: к чему себя мучить?
Впрочем, не люблю я за табль-д-отом и другую категорию людей: очень правдивых. Они тоже почему-то действуют на нервы.
Начнет муж рассказывать какой-нибудь смешной случай. Разукрасит рассказ художественным вымыслом по мере своих сил:
– И вот, понимаете, господа, стою я, разинув от удивления рот. Волосы взъерошены. Глаза выкатились…
– И вовсе у тебя волосы не были взъерошены, – солидно поправляет жена. – И вовсе глаза не выкатывались.
Что за странная порода этих кристально-правдивых людей! Кажется, нет на свете ничего скучнее их честности, убивающей полет фантазии, стремление к украшению жизни. Безусловно, если бы мы все, без исключения, не знали лжи, не существовало бы в мире никакой художественной правды. Не было бы красоты. Нет, подальше, подальше от таких пансионерок, как эта ужасная дама!
Впрочем, есть еще один тип непереносимых людей, отдыхающих в пансионатах и обязательно занимающих всех за столом: это болтуны.
В первый день или во второй, еще ничего. Забавно. Но на десятый, на четырнадцатый… Господи! Откуда столько звуковой энергии? К чему такой неразумный расход калорий? Я не придирчивый человек. Я понимаю, что болтливость иногда нужна: например – если она недурно оплачивается, или создает человеку карьеру. Но болтать зря, даром, бесплатно, без определенной задачи, без видов на будущее, за столом среди посторонних?
Боже, как тяжко!
Впрочем, все это еще ничего. Но вот есть в пансионах некоторые господа, которых я уже не только не люблю, но просто боюсь, и от которых впадаю в отчаяние. Это – люди совершенно молчаливые, насупившиеся, за весь обед или ужин не произносящее ни одного слова, кроме «благодарю вас» или «пожалуйста». Каким-то безнадежным холодом веет от них. Каким-то темным пятном кажутся они на общем жизнерадостном фоне. Почему молчат? О чем думают? Может быть, осуждают? Презирают? Но зачем же тогда сюда ездят? Чтобы действовать другим на нервы? Чтобы окончательно испортить всем отдых?
Да, есть, конечно, кое-какие недостатки, которые не нравятся мне в жизни русских пансионов. Но, в общем, люблю я все-таки проводить здесь время. Приедешь из Парижа, переменишь обстановку. Попадешь в прекрасную местность с прекрасным воздухом, с торжественной тишиной. И сразу окунаешься в новую жизнь…
Кто из нас, представителей старшего поколения, не помнит этого мрачного психологического террора в дореволюционные времена?
Физический кровавый террор с истреблением отдельных представителей власти, был, в сущности, только частностью. Но террор другой, психологический, в виде бойкота, застращивания и жестокой травли против государственно настроенных людей захватывал всю общественность, царил безраздельно во всей предреволюционной России.
Робкая аморфная интеллигенция трепетала перед ним гораздо больше, нежели перед каким-нибудь полицмейстером или градоначальником. Что, в самом деле, мог сделать градоначальник против человека, который, не выходя из рамок закона, критиковал власть, не одобрял правительственных мероприятий, осуждал недочеты существующего строя?
Ничего.
А террористы общественности, засевшие в газетах, в земстве, в городском самоуправлении, в общественных учреждениях и корпорациях, – могли сделать все. За малейшую критику. За ничтожное сопротивление «освободительному» движению.
Стереть человека в порошок. Погубить карьеру. Вычеркнуть из списка живущих.
Государственная власть, как-никак, считалась с каким-то конституционным порядком. Разрешала свободно дышать и мыслить.
