Поверхностно-мыслящий читатель, наверно, подумает, будто главной причиной моего изнеможения было отсутствие комфорта в тех местах, где я платил двадцать франков в день за полный пансион ту компри[413]. Но, увы, это не так. Комфорт не причем.
Конечно, приходилось мне жить в самых разнообразных условиях. Например – в крошечной мансарде со скошенным потолком, с узким окном, с железной крышей, накалявшейся докрасна в хороший солнечный день. Однако, к чему русский человек не привыкает? В первые дни, понятно, происходили кое-какие недоразумения; вскочишь, бывало, с постели рано утром при торжественном пении проснувшихся птиц… И стукнешься головой о потолок. Или нечаянно после обеда поднимешь руку к потолку, чтобы вздохнуть полной грудью, и обожжешь пальцы. Но все это – только в начале. А потом постепенно осваиваешься. Входишь в свою комнату осторожно, согнувшись; с постели скатываешься боком, проползая до высокой середины комнаты на четвереньках… И все, в конце концов, отлично налаживается.
А что касается отсутствия комфорта при умывании, то это тоже угнетает только первые две-три недели, а затем совершенно не чувствуется. Можно привыкнуть мыться и на ступеньках лестницы, и на крыше, и на чужой кухне под краном, и на дворе возле бочки с водой в присутствии многочисленной публики.
Необходимо только в таких случаях для сохранения хорошего настроения неоднократно задавать себе самому вопрос: а не хуже ли жить там, где вообще воды нет?
Конечно, бывают в такой бесхитростной дешевой жизни и кое-какие другие неудобства. На что, например, щекотлив для многих русских людей вопрос об учреждении, которое должно находиться при каждом благоустроенном доме. Но, вот, на одной ферме, превращенной в пансион, я встретил такое необходимое строение, сделанное в виде своеобразной голубятни: поднимавшийся туда по узкой лестнице пансионер плотно закрывал за собой дверь, а голова его и бюст снизу все же были видны. И что же?
Чтобы не быть опознанным, каждый придумывал из подобного отвратительного положения выход: набрасывал себе на голову плед, пальто или одеяло, а иногда прибегал даже к предательству: раскрывал над собой чужой дамский зонтик. И все были уверены, что сейчас на голубятне находится Мария Ивановна. А, между тем, эта самая Мария Ивановна в данное время, ничего не подозревая, порхала где-нибудь в горах и кружила головы сопровождавшим ее молодым людям.
Нет, не отсутствие комфорта утомляет. И тем более, разумеется, утомляют не прогулки по окрестностям. Правда, лично у меня есть странное свойство. Находясь в Париже, я никогда добровольно не хожу осматривать достопримечательности города. Но достаточно мне попасть куда-нибудь в захолустье, в провинцию, как в душе, вдруг, ни с того ни с сего, разгорается неудержимая страсть к исследованию местности. Лесопильный завод? Иду осматривать лесопильный завод. Завод кирпичный? Иду смотреть завод кирпичный. Ни одна скромная старинная башенка, утонувшая в зарослях, не ускользает от моих изысканий. В Париже я бы прошел мимо такой башни с презрением, но здесь мне обязательно нужно пробиться к ней сквозь кусты ежевики, исцарапать руки, ноги, спугнуть семейство змей, потревожить летучих мышей и взобраться, наконец, на верхушку.
Но в общем все это – и мансарды, и бочки с водой, и голубятни, и прогулки к лесопильным заводам – все пустяки. Все терпимо. А вот что, действительно, тяжко, что треплет нервы, что утомляет глаза, уши, что доводит до изнеможения, до изнурения – это люди. Наша отдыхающая русская публика.
О, русские пансионеры! О, соотечественники!
Начнем, хотя бы с врунов. Удивительное дело: достаточно где-нибудь, в самом глухом месте, открыться скромному русскому пансиону человек на восемь, на десять, как в числе первых отдыхающих сюда обязательно явится врун и начнет задавать тон всему предприятию.
Голос у него, как полагается, зычный и мощный. Когда врун говорит, никакая посторонняя беседа уже невозможна. Сидящие за столом могут объясняться друг с другом только жестами, да и то осторожно, чтобы брехун не принял этих знаков на свой счет и не обиделся.
