А при такой комбинации не то что наш благодушный старорежимный глаз, но даже самый опытный, видавший виды гражданской войны, и тот не разберет – кто же агент: оптимист или пессимист?
Если падет подозрение на одного, то не возникнет подозрения насчет другого. Ну, а если и оптимист, и пессимист оба случайно «засыпятся», на службе у Москвы найдется, конечно, и промежуточный тип: агенты уравновешенные, деловитые, без излишнего задора, без излишней разочарованности. Правда, они никого не похитят, как оптимисты; и никого не заморозят, как пессимисты; но что, где, когда было у эмигрантов сделано, сказано, все это бережно, аккуратно, за соответственным номером, сообщается по принадлежности. И вот этот-то тип – незаметный, деловитый – особенно неуловим, так как не пускается на аферы, а тихо и скромно работает в размеренном темпе.
Да не мало среди нас должно быть этих причесанных и приглаженных христопродавцев. Но следует ли отсюда, что национальная эмиграция пала и разложилась? Нисколько. Наоборот, даже: если советчики так усиленно работают над разложением, то, значит, сопротивление встречают немалое. И естественно, что приходится им похищать представителей именно из национального лагеря: левое крыло эмиграции увы, давно уже ими украдено, украдено открыто, целиком, в полном составе, хотя и сидит на рю Тюрбиго[420].
А то, что наша среда дает известный процент подлецов и мерзавцев, это тоже не должно приводить нас в отчаяние. Где, в какой эмиграции их нет и не было? И в какой среде не бывает предателей? Особенно – в нищей?
Нужно только стать более бдительными. И мудро пользоваться уроками, данными нам.
Если живем мы в такие проклятые времена, то следует умерить былую доверчивость, мягкость, радушие. Внимательно заглядывать в нравственное досье человека, с которым сводит деловая работа; присматриваться к привычкам, к замашкам, к образу жизни… И не раскрывать ни для кого преждевременно дружеских интимных объятий.
Ведь нужно признаться, в наши организации мы принимаем людей так же легко, как и в свой собственный дом.
Только что познакомились с типом, не знаем толком, кто он, откуда взялся, каким образом появился, а уже приглашаем:
– Милости просим… Пожалуйста, к нам… Будем рады…
А между тем, чтобы в продажную эпоху вполне доверять человеку, нужно не пуд соли съесть вместе, – это ерунда! – а лет двадцать поголодать вместе. И ориентироваться в людях не по физиономии, не по манерам, не по оказанным услугам, а по единственному испытанному правилу:
– Скажи, где ты работаешь, покажи свой бумажник, и тогда я скажу, кто ты таков.
– Ну, а как вам живется в Африке?
В ответ на это мой собеседник, недавно приехавший в отпуск из французских западноафриканских владений, протяжно вздохнул.
– Да как живется! – после некоторой паузы с горечью произнес он. – Плохо живется. Тоска смертная.
– А природа?
– Что природа! Будь она неладна эта природа. Сегодня природа, завтра природа… Десять лет природа. Выдержать невозможно. А кругом только черные. Нас, белых, на шантье всего восемь человек, все друг другу опротивели вот до чего. А ближайший русский на расстоянии пятисот километров: не всегда заедешь на огонек.
– Да, это, конечно… Того. Но вы, должно быть, для развлечения охотитесь в свободное время?
– Случается. Верно. Но какая охота? Дрянь: львы, гиппопотамы… Когда-то раньше воображал я, что охотиться на льва – высшая школа. А оказывается – ерунда с маслом. Сооружат на дереве возле хода на водопой платформу, заберутся туда на всю ночь, ждут в безопасности. И, когда лев проходит, стреляют. Что в этом занятного? С гиппопотамами же и того, хуже: сидят беззащитные твари, зарывшись в грязную воду, а охотники подходят и, как хотят, расстреливают несчастных животных.
– Ну, хорошо… А крокодилы? Как они? Интересны?
– Крокодилы? Дребедень крокодилы. Если в глубокую воду не соваться, совершенно безвредны. Идешь на работу вдоль реки, а они с испуга, как бревна – бултых в воду. Так надоели эти балбесы своим видом, что я их по пути заранее спугиваю: поднимусь на возвышение, крикну по-русски зычным голосом: «эй, вы! Так-то, вас и так-то… живо в воду!» И, как по команде, они сразу же с берега кидаются вниз.
Африканец опять вздохнул, печально посмотрел на меня. И, вдруг, совершенно другим тоном, с жалобной ноткой в голосе, спросил:
– А скажите… Не можете ли вы мне порекомендовать какую-нибудь невесту из беженок? Впереди еще целых два месяца до окончания отпуска. Познакомился бы я. Обвенчался бы. И повез бы жену к себе на Сенегал.
– Гм… Невесту… Это знаете… вопрос. А что? Хотите обязательно русскую?
