Несколько раз бедное забитое дитя доносило властям о том, что отец его кулак, а мать – религиозница. Но доносы не действовали. Отец, узнавая о них, бил Васю по мягкому месту, приговаривая:
– Вот тебе, кулак! А вот еще!
Мать же, в отсутствие отца, запирала изнутри избу, чтобы мальчик не мог сбежать, и долго, медленно читала ему Библию. Какие страшные минуты испытывал Вася, принужденный слушать все это!
Наступила зима. Приблизилась праздники. Вернулся однажды домой отец мрачный, хмурый. И спрашивает Васю:
– Ты опять доносил на меня? Ты сказал, что я японский шпион?
– Да.
– И про мать сказал, что она контрреволюцией занимается?
– Да, сказал.
– Негодяй! Наушник! Вон из моего дома!
– И уйду!
Всю ночь обдумывал Вася, как избавиться от ига родителей. И, наконец, решил бежать в соседний город. На следующий же день, когда стало смеркаться, взял он краюху хлеба, незаметно от матери вышел из избы – и исчез навсегда.
Была страшная буря. Ветер выл, гоня перед собою по дороге снежную пыль; испуганные снежинки метались в воздухе, не зная, падать ли на землю или вернуться на небо. Наступила полная темнота. Кое-как разбирая дорогу по телеграфным столбам, шел сиротка вперед, с замиранием сердца прислушиваясь к реву вьюги. А снег уже облеплял его всего, забрался в нос, в уши, за воротник легкого пальто; ноги и руки стали коченеть; от борьбы со встречным ветром силы слабели.
– Что это впереди, сбоку дороги? Волк? Медведь?
Вася со страхом приблизился. Напрягая зрение, всмотрелся в темную массу. И увидел свалившийся в канаву трактор.
– Не переночевать ли внутри? – мелькнула в голове мысль. Но Вася отбросил ее. – Нет, нет. Вперед! До города не так далеко, в здесь – кто его знает? Может быть, дикие звери устроили берлогу. Или летучие мыши ночуют…
В доме комиссара Куцельмана готовились зажигать елку. С прошлого года официально елки были разрешены, жена Куцельмана решила завести и у себя дома этот обычай.
– Чтобы никто не сказал, что мы троцкисты… – объяснила она мужу.
А в нынешнем году у комиссарши уже был достаточный опыт: она знала, как украшать деревцо золочеными орехами, хлопушками, искусственным снегом; купила, конечно, и необходимый ассортимент портретов вождей: Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова.
– Повесь Кагановича повыше, – хлопоча вокруг елки, сказал Куцельман.
– Ах, Гриша, что за слово: повесь.
– А что такого? Ты же сама говорила: вешай всех.
Наконец, елка зажжена. Дета, ожидавшие в столовой, радостно вбежали в гостиную. Начался шум, визг, веселье.
– Папочка, посмотри… За окном мальчик! – испуганно воскликнула, вдруг, семилетняя Лизочка.
– Какой мальчик?
Куцельман, окруженный детьми, подошел к окну. И, действительно, увидел прижавшееся к стеклу лицо. Глаза мальчика сверкали отраженным светом зажженных свечей; рот был от восторга раскрыт. И нос, от соприкосновения со стеклом, распластался в гладкую розовую пуговицу.
– Папочка, позови его!
– Мамочка, это замерзающий мальчик. Нужно его взять сюда!
Растроганный Куцельман посмотрел на жену. У той от умиления из глаз текли обильные слезы. Получив разрешение, обрадованные дети впустили мальчика внутрь, стряхнули с него снег, заставили снять ботинки, чтобы не пачкал пола, и потащили в гостиную.
– Молодец, молодец, – выслушав рассказ Васи о том, как он бежал от несознательных злобных родителей, одобрительно сказал Куцельман. – Такие мальчики очень нужны СССР. Ты будешь хорошим гражданином нашего дорогого социалистического отечества. Сонечка! – торжественно обратился Куцельман к жене, – начинай раздавать с елки подарки. И самый дорогой дай нашему гостю. Впрочем, погоди. Лучше я сам.
Под ликующие возгласы детей Куцельман подошел к елке и стал снимать с нее различные заманчивые штучки. Бонбоньерку с конфетами дал Лизе; заводной автомобиль с пряниками Мише; книжку «Дон Кихота» с мармеладом Леве; золотую коробку с шоколадом – Зойке.
– А ему? А ему? – закричали Лиза и Миша.
– А ему самое лучшее. Вот!
Куцельман осторожно снял с верхней ветки портрет Сталина и подошел к Васе.
– На, возьми, – дрогнувшим от волнения голосом проговорил он. – Возьми самое драгоценное, самое радостное, чем только может обладать советское дитя: портрет отца народов, величайшего в истории человечества вождя! Бери, мой милый, надевай башмаки и иди!
Есть ли на бедном земном языке слова, которыми можно описать радость сиротинушки Васи? Есть ли во вселенной перо, могущее изобразить тот восторг, то блаженство, которое испытал мальчик?
С трудом натянув башмаки, держа у груди драгоценный портрет, Вася вышел на улицу. Злобная вьюга окружила его. Снег белыми волнами метался, подгоняемый ветром. Испуганные снежинки носились взад и вперед, не зная, куда лететь.
Но, прижимая портрет, Вася уже не замечал ничего. Ему казалось, будто кругом теплая летняя ночь, будто ярко светят в небе тихие звезды, будто на Востоке уже разгорается яркая, невиданная в мире, заря…
– Папочка, а куда же он ушел? – тревожно спросила отца Лизочка.
– Вперед, дитя мое, – подняв палец кверху, многозначительно проговорил Куцельман.
