– Однако, могли все-таки ранить… Вот, кстати, из-за ранения я, знаете, в Великую войну вышла замуж за моего мужа. Когда началась эта самая война, мне было… Сколько мне было? Лет четырнадцать, приблизительно… Да… Ну, может быть, на несколько месяцев больше. А Юрий Михайлович был уже офицером. Ухаживал он за мной давно, еще в мирное время, когда никто о войне и не думал. Мы часто бывали с ним в театрах, в кафешантанах, к цыганам ездили в Новую Деревню. Родители, конечно, не всегда это знали, ведь я же была сущим ребенком. Лет шестнадцать, не больше… Но отношения у нас с Юрием всегда были дружескими – никогда он себе ничего не позволял. Боже сохрани, щадил мою девичью стыдливость. А один раз, помню, года за четыре до войны, попытался сделать официальное предложение. Я, конечно, ответила шуткой, мне, естественно, не хотелось выходить замуж. Сколько лет было? Семнадцать, не больше… И сказала: «вот, если вспыхнет война, и если вы будете ранены, тогда соглашусь стать вашей женой». Сами понимаете, душечка: такой ответ вполне равносилен отказу, не правда ли? А тогда только что окончилась японская война, никто о новой не помышлял даже. И вдруг, прошло каких-нибудь восемь лет, и война опять разразилась. С самого начала Юрий, разумеется, находился на фронте. Мы с ним переписывались, я ему отправляла посылки – духи, одеколон, его любимую пудру для бритья. Могу поручиться, что ни один военный корреспондент не писал тогда так много в свою газету о впечатлениях, как Юрий мне. Все рассказывал – какая местность, погода, как солнце восходит, как птички поют, какой звук у различных снарядов – и все так поэтично! И в промежутках между описаниями природы и немцев целовал мои пальчики, ножки. Вообще, как бывает в платонических случаях.
И вот однажды, на второй год войны, получаю я от него коротенькое письмо из лазарета: оказывается, ранен, и его до полного выздоровления отправляют в Петербург. Боже мой, что я тогда пережила! Только в этот момент ясно почувствовала, что сразу из маленькой девочки превратилась во взрослую любящую женщину. До тех пор казалось, что мы простые копэны[467], не больше, а тут неожиданно – огромное чувство. Кроме того, сыграл роль и мой глубокий патриотизм. Я даже мечтала: вот приедет он, у него ампутирована нога, ходит он на костылях, мы куда-нибудь с ним едем в театр, а все в фойе расступаются с уважением и шепчутся: взгляните на него, как пострадал за отечество! А посмотрите на нее – эту красавицу: принесла себя в жертву, вышла за инвалида!
После этого еще коротенькое письмо. Такого-то числа он приезжает, и ему разрешено жить не в госпитале, а у себя на квартире. Встретить Юрия на вокзале я не могла, – никто точно не знал, когда придет поезд. Но зато у него на квартире был телефон, и я с утра каждую минуту звонила туда его старшей сестре: не привезли ли? Приблизительно после обеда звоню снова – и что бы вы думали? Юрий сам у телефона! Я даже перепугалась: как несчастный добрался до трубки? Обменялись мы несколькими отрывистыми фразами, я сказала, что сейчас же еду к нему, надела строгое черное платье и помчалась.
И представьте, душечка, какое разочарование! Оказалось, у него не только не ампутирована нога, но даже обе руки целы. Сам вышел открывать дверь, а рана – продолжительностью всего на два месяца, где-то незначительная, возле лопатки. Ехала я к нему с волнением, растроганная; думала – буду утешать, сидеть ночами у изголовья, читать вслух… А Юрий, как всегда, веселый, бодрый, и ничего снаружи не заметно: перевязка где-то внутри, на спине. У меня от досады даже слезы на глазах выступили. Все мечты разбиты! А главное – как обидно за патриотизм!
Разумеется, из-за подобной пустяковой раны я за него не вышла бы. Когда он в первый же вечер заговорил о моем обещании, я даже ничего не ответила. Но через неделю, к счастью, у него поднялась температура, рана стала болеть, началось что-то вроде заражения крови… И я согласилась. За две недели до его нового отъезда на фронт, мы уже обвенчались, ну а затем…
– Елена Степановна, сирена давно ревет, – обратился к рассказчице полковник, официально исполнявший у нас должность шефа «д-ило»[468]. – Идемте наверх!
– Погодите, погодите, дайте окончить. Ну, а затем во второй раз Юрий был уже ранен серьезнее: в руку. Руку ему, правда, не отрезали, спасли, но зато ранение было очень серьезное, до сих пор в плохую погоду он его чувствует.
– А, по-моему, милая, с ампутированной рукой гораздо труднее жить, чем с ампутированной ногой, – вмешалась Полина Андреевна. – Вы напрасно думали, дорогая, что потерять ногу – самое худшее.
– Что? По-вашему, без руки хуже?
– Уверяю.
– Простите. Без руки человек может везде бывать, вести светский образ жизни. А без ноги – вы представляете все затруднения и осложнения?
– Да, но без руки ничем заниматься нельзя. А без ноги – отчего же? Рука вообще гораздо ценнее.
– А, по-моему, наоборот: нога.
– Душечка, не спорьте. Рука.
