– Черт возьми… – в свою очередь, поднявшись, пробормотал сидевший рядом с нею командир полка. – Всего, с ног до головы, а? И это называется… центробежная сила? Возмутительно!
– Давайте занавес! – грозно воскликнул директор.
– Здравствуйте, господа, – спустившись в убежище русского загородного дома, бодро произнес генерал. – Как поживаете, Елена Степановна? Полина Андреевна, вашу ручку. Ну, что? Все опять в сборе? Ба, ба, ба… Электричество в нашем абри[465]? Кто провел?
– Я, ваше превосходительство.
– Великолепная мысль. Теперь можно, пожалуй, и в бридж поиграть. А?
– Если бы сюда стол, стулья, да газ провести, – удалось бы и чаю попить, – опытным взглядом окидывая подвал, проговорила Елена Степановна. – В некотором роде ходить друг к другу в гости.
– Ну, тоже придумали… – недовольно возразила Полина Андреевна. – Сейчас, конечно, трудно собирать гостей у себя. Все стеснены в средствах… Но приглашать сюда… Все-таки… когда не знаешь ни часу, ни дня… Кстати, генерал, хорошо, что пришли… Мы с Еленой Степановной только что спорили, когда опаснее налеты аэропланов: в лунную ночь или в темную? Вы согласны, что в лунную?
– В темную, в темную, душечка. Генерал, правда?
– А я стою на своем: в лунную. Правда, генерал?
– Душечка, уверяю вас, в темную. Когда темно, врага совершенно невозможно поймать в небе.
– Милочка, но ведь в лунную ночь неприятелю все внизу видно, как на ладони!
– Зато в лунную неприятеля гораздо легче заметить и сбить. Генерал, верно я говорю?
– Да, но в темную не нужно даже охраны – неприятель все равно ничего сам не видит. Разве не так, генерал?
– Ах, милая, что за страсть вечно противоречить? Генерал, как же? В темную?
– Генерал, говорите по совести: в светлую?
– Гм, гм… – крякнул его превосходительство, попеременно глядя на обеих соседок. – Трудновато, право, сказать… По-моему, все зависит от того, как организованы нападение и оборона. Во всяком случае верно одно: если кому-нибудь суждено погибнуть от бомбардировки в лунную ночь, то тот никогда не погибнет в темную.
Воцарилось молчание. Стало слышно, как в противоположном углу подвала продолжали свою беседу на охотничьи темы два верхних жильца: Николай Антонович и Сергей Павлович.
– А вы знаете, как лазы[466] охотятся на медведя? Замечательно! Лаз высматривает место, где поблизости должен находится медведь, раздевается догола и ложиться на землю, притворяясь мертвым. Подойдя к голому лазу, медведь начинает его с удивлением обходить со всех сторон, затем обнюхивает, но, конечно, не трогает. Ведь медведи гурманы: они не едят свежего мяса, ждут, чтобы оно немного протухло. А тут, представляете, совершенно свежий, неразложившийся лаз. Медведь, в конце концов, спокойно располагается рядом, предвкушая, какой пир ожидает его в будущем. И вдруг лаз вскакивает с места и начинает дико орать во всю глотку. Не поверите, но очевидцы-кавказцы меня уверяли: подобный неожиданный крик так пугает медведя, что тот внезапно умирает от страха. От разрыва сердца.
– Да что вы? У медведя разрыв?
– А вот подите. Разрыв. Ведь известно, какой пугливый народ эти медведи.
– Да, все дело, господа, в привычке к бомбардировке, – заговорила, между тем, вмешавшись в беседу генерала с соседками, жена гвардейского полковника Ольга Петровна. – помню я, как изводили нас немцы в Великую войну своими налетами. Приехала я погостить к мужу, который находился при штабе в непосредственной близости к фронту. И регулярно каждый день на рассвете, часов в шесть, с немецкой стороны к нам прилетали аэропланы. Денщик мужа, как только услышит гудение, стучит в дверь нашей спальни, приоткрывает и говорит:
– Ваше высокоблагородие, так что летят.
– Хорошо, хорошо, – говорил муж и переворачивался на другой бок.
Вначале я всякий раз вскакивала с постели, тревожно прислушиваясь. А затем привыкла и ежедневные утренние предупреждения денщика стали меня раздражать.
– Егор, – сказала я, наконец. – Запрещаю тебе будить нас, когда появляются немецкие аэропланы. Слышишь?
– Слушаю-с.
– И в дверь не стучи. Понял?
– Точно так, понял. Только… А что, если тюкнет эта самая… бонба?
– Тогда и проснемся.
– А ежели проснуться нельзя будет?
– Все равно. Значит, судьба.
Егор после этого в дверь не стучал и ни о чем не предупреждал. Но зато придумал нечто другое. Около шести часов, когда раздавалось гудение немца, входил к нам в спальню с кипящим самоваром, со стуком ставил его на стол и громко восклицал:
– Уфф!
– Егор, – проснувшись, испуганно говорила я. – В чем дело?
– Так что самовар принес. – Он поднимал глаза к потолку, многозначительно смотрел на меня и, молча, уходил в дверь.
– Ну что же, – спросила Елена Степановна, когда Ольга Петровна окончила повествование. – И вас ни разу не тюкнуло?
– Как видите, нет. До сих пор живы.
