– Что вы! Ни в коем случае! – испуганно возразил он. – Разве можно где-ниудь долго задерживаться? Два-три базара всего, а затем – в новое место.
– Почему же?
– Да так. Мало ли что можно ожидать от покупателей? А вдруг корешки не помогли? Нет, береженого и Бог бережет. Уехать всегда безопаснее.
Мы вышли из церкви, двинулись вместе по тротуару.
– Ну, вот и опять Великий пост, – грустно сказал Иван Кузьмич. – Опять, значит, грешить придется.
Я внимательно посмотрел на него: шутит? Или серьезно?
Но его изможденное лицо было печально, и в глазах, действительно, проявлялась тревога.
– То есть почему это – грешить?
– А как же… Поста не могу соблюдать.
Он вздохнул, помолчал. И затем продолжал:
– Судите сами. Дрянной незакрутившийся салат – два франка. Капуста – пять. Пучок сельдерея – десять. На что картофель считается дешевым, – и то фунт франк семьдесят пять. Конечно, богатым людям все это пустяки, им легко спасти душу. А как спасать ее мне, если весь бюджет в месяц четыреста франков. Кроме хлеба и чая, приходится питаться молоком, дешевым рубленым мясом… Котлет заготовишь на три дня сразу и кое-как сыт. А представляете, сколько зелени нужно, чтобы не испытывать голода? По нынешним ценам – в день тридцати франков не хватит.
– Ну, что же, дорогой мой, – успокоительно заметила шедшая с нами Елена Васильевна. – Если невозможно поститься, вы и не поститесь. Помните, в Писании, кажется, сказано: не то плохо, что в уста, а то, что из уст. Мы с мужем, например, тоже едим скоромное, но зато по взаимному уговору он во время поста не смеет ворчать на еду. Говоря откровенно, бедному человеку не только соблюдать поста нельзя, но трудно даже в церковь ходить. Днем непрерывно строчишь на машинке, чтобы заказ вовремя сдать, рано утром комнату слегка приберешь, вечером кое-что заштопаешь, выстираешь… Ни одной минуты свободной. Ну, и на время поста мы условились: обед готовлю я не постный и не скоромный, а просто ленивый. Чтобы было время в церковь ходить.
– Это что же такое – ленивый обед? – заинтересовался я.
– А очень просто: все блюда ленивые. Обычно существуют только ленивые щи и ленивые вареники. Ну, а у меня еще много другого: ленивый пирог, например, когда готовится только фарш, а к фаршу подается хлеб. Или ленивое кофе – сразу на несколько дней. Или ленивые картофельные котлеты – слегка поджаренное пюре, отдельно томатный соус. Вот таким образом, наскребешь час свободного времени и идешь в церковь. А о постном, или о скоромном даже не думаешь.
– Я-то вас понимаю, Елена Васильевна, – печально согласился Иван Кузьмич. – Но, все-таки, разве не обидно? Ведь за гробом ответ придется давать? Я, как вы знаете, человек из патриархальной семьи… Мои предки, московские купцы, всегда своим благочестием гордились. И вот извольте, до чего, можно сказать, опустился потомок! Мы в Москве, помню, даже простого сахара в это время не употребляли: всегда постный. Чай пили обязательно с миндальным молоком. Если бы я при деде своем выпил коровьего молока, он меня бы на месте убил – так был набожен, вся Москва его знала. А теперь даже страшно становится: я это или не я? У меня дома тоже, как у родителей, с понедельника первой седьмицы до Светлого воскресенья – никто к скоромному не смел прикоснуться. Ели уху, заливное, осетрину, лососину, цветную капусту, специально выписывали спаржу, картофельные котлеты делали с грибами, грибы были всякие – с грибного рынка целые кули волокли… И все терпели, но ели, никто не жаловался на строгость поста. Зато какое радостное ощущение, что живешь по правилам, не грешишь, не испытываешь терпенья Божьего! Чувствовали, что вот придет Страшный Суд – и никакого тебе адвоката не надо. А сейчас? Что отвечу я, когда явлюсь туда этаким беззаконным, презренным козлищем? Подойду к вратам рая, а святой Петр выйдет, посмотрит и скажет: «это ты, брат, рубленое мясо постом лопал? Это ты молоко пил? Пошел вон!» Что же? Объяснять, что незакрутившийся салат – два франка? А капуста – пять? А сельдерей – десять? Нет, господа, очень уж противно все это! И выхода из греха никакого не видно…
Мы подошли к перекрестку. Иван Кузьмич стал прощаться, так как должен был свернуть в боковую улицу. Протянул руку Елене Васильевне, мне, как-то странно покачнулся, оперся на палку, виновато улыбнулся и осторожно стал переходить на другую сторону.
– Что это с ним? – тревожно спросил я Елену Васильевну.
– Очевидно, головокружение. Недоедает, бедняга.
Началось все это оживление у нас в городе с одного радостного, хотя и малозначительного факта: Вера Васильевна получила постоянную работу в местном бюро.
