Никакие дельцы в мире, погрязшие в стяжании жалких сокровищ, при своих взаимных столкновениях не доходят до того исступления, какое подчас обуревает идеологов, защищающих духовные ценности.
Нередко приходится слышать от некоторых русских, людей миролюбивых и верующих, во время их гневной беседы о московских насильниках:
– Пусть всю Россию засыпят атомными бомбами!
А иногда и женщины, тихие, кроткие, с нежной душой, говорят, загораясь:
– Я бы сама лично выколола глаза этим вождям!
Слышишь все это – и страшно: какой злобой охвачено сейчас даже то многое светлое, благостное, что выступает на защиту Божеской правды.
В ярости идеологической борьбы человек не знает предела. Ненависть ко злу сливается с ненавистью к самому человеку. Иррадиация гнева распространяет эту ненависть с виновных на невиновных. Не отделяя в человеке образа Божьего от образа дьявола, стремится защитник правды смести с лица земли то и другое. В ослеплении гневом готов призвать на головы всех – и на преступников, и на их жертвы – испепеляющий атомный дождь…
И забывает тогда защитник Божеской правды, что меч, поднятый за святое дело, сам свят. Что борьба во имя светлой идеи для греховной нашей природы непомерно трудна. Что христианин для истинной победы должен ненавидеть не человека во зле, а зло в человеке.
И что сам Господь в борьбе с силами дьявола отделял бесов от людей, а не просто сбрасывал одержимых в пучину.
Как своеобразно подчас проявляется тоска по родине!
Вот, например.
Приехал ко мне в Альпы погостить из Парижа старый приятель. Давно я его не видел. Поговорили мы с ним о парижских русских делах, об его службе, об общих знакомых. Отдохнул он с дороги. И я предлагаю:
«Ну, а теперь давайте пройдемся по шоссе. Полюбуйтесь нашими Альпами».
А он, вдруг, мрачно в ответ:
«Да ну их в болото».
«То есть как в болото? – обиделся я. – Сюда люди специально для этого приезжают…»
«И пусть приезжают. А я после Кавказа и смотреть не хочу. Где здесь красоты нашего Клухорского перевала? Или Зекарского? Я, батенька, Военно-осетинскую дорогу несколько раз проезжал. В последний раз пешком даже прошел с двумя чемоданами, спасаясь от большевиков, все время любовался чудесными видам. И Военно-грузинскую, можно сказать, знаю, как свои пять пальцев. А это что? Дрянь!»
«Позвольте… Но вы же сами мне говорили, что в Альпах никогда не были».
«И рад, что не был. Все равно чушь. Сейчас с вокзала ехал, видел. Какие-то плешивые горы. Облезлые. И лесов настоящих не видно».
«Ну нет, извините, дорогой мой, – стал слегка горячиться я. – Вы уж того… Слишком. Конечно, наш Кавказ прекрасен, я сам его хорошо знаю. Люблю. Но говорить так про Альпы… Посмотрите и в окно: видите, пик де-Бельдон. Высота – три тысячи метров!»
«Да ну его!»
Приятель демонстративно повернулся к окну спиной, ожесточенно стал дымить своей трубкой.
«Три тысячи! – презрительно заговорил он. – Тоже вершина! А Казбека не хотите? Пять тысяч. А Эльбруса? Пять тысяч шестьсот. Эти несчастные местные туристы таскаются в Шамони смотреть на Монблан. Глядят на свои четыре тысячи восемьсот и говорят: чудо. А что такое Монблан сравнительно с нашим пиком Кауфмана[535] или Хан-Тенгри[536]? Прыщ».
Мой друг яростно выпустил новое облако дыма, как хороший локомотив, и продолжал:
«Да вот и европейские леса… Тоже, что это такое? Стоят рядышком какие-то жерди, покрытые плюгавыми листочками, в два пальца охватом. И это называется – лес Фонтенбло. Или – лес Рамбуйе. Войдешь в этакую лесную пародию – и тут тебе даже заяц не встретится. Одни только охотники вместо голодных зверей рыщут, за отсутствием дичи друг друга по ошибке подстреливают. И все-то эти леса насквозь можно пройти, имея только перочинный ножик в кармане: все равно ничего не случится. А у нас? У нас в лес войдешь – и сразу же нечто мистическое чувствуешь. Тут тебя и здоровенный кабан может ахнуть клыком, и разъяренная медведица может накинуться, боясь за детенышей. Во французский лес войдешь в десять часов утра и весь уже пройдешь к половине двенадцатого, к завтраку. А у нас – углубишься в чащу на Пасху, и дай Бог выбраться с другого конца к Рождеству. И тут не только против зверей нужно солидное оружие иметь, но и против всех встречных людей тоже. Разве есть в Европе настоящие лесные разбойники? Мелкота! Встретится разве жулик какой-нибудь, свистнет бумажник и сам со страха в кусты юркнет. А у нас – если разбойник, то действительно разбойник, а не слякоть какая-то. И ограбит начисто, и разденет догола, и зарежет вдобавок. Наш лес – это вам не парк для прогулок, а нечто священное, девственное!
