– Ну и лесные пожары у нас – соответственные. Если уж возникают, то с настоящим размахом. Тут, во Франции, рахитичный лесок в Ландах загорится, каких-то там десять тысяч гектаров погибнет… И кругом – столпотворение. Весь мир уже знает. Телеграммы, интервью, передачи по радио. А у нас возле Боржома, помню, триста тысяч десятин сгорело начисто – и что же? Не то что российская публика, даже сам наместник Кавказа ничего о пожаре не знал. Вот это я понимаю. Это – масштаб. А вы мне говорите: полюбуйтесь на Альпы!»
Пробыл у меня приятель всего два дня. И хотя я очень люблю этого старика, но все-таки почувствовал некоторое утомление от однообразия его настроения.
Ест он за обедом зеленый горошек и пренебрежительно ковыряет вилкой.
«Ну и пакость!»
«Почему пакость?» – опять обижаюсь я.
«Да так. Вкуса никакого нет. У нас, разве не помните, какой был замечательный французский горошек? С ветчиной, например. Симфония! Или возьмите чернослив. Тут продают вам какую-то сморщенную гадость, кожа да кости, и говорят: вуала, лучший сорт. А посмотрели бы эти вуала, что за французский чернослив был у нас! Сколько мякоти, какая величина! Да что говорить: во Франции даже французской булки не встретишь. Я вообще изумляюсь, как скверно в Европе люди едят. В ресторан придешь – дадут какую-то бурду, говорят: суп. Дадут плавающий в воде салат, говорят: второе блюдо. Дадут кусок сыра, говорят: третье блюдо. И счет несут. А я бы всех их, рестораторов, пригласил бы к нам, в старый Петербург, пообедать у Кюба или у Фелисьена. Посмотрели бы голубчики, как надо есть и как надо кормить».
«Дорогой мой, – стараюсь вставить я свое замечание. – Но, ведь, Кюба и Фелисьен были французы!»
«Ну да. То-то и оно, что французы. А мы и их сумели обратить в русское гастрономическое подданство. У нас, батенька… Погодите, а что это вы положили в блюдце?»
«Варенье из ежевики. Сам собирал».
«Воображаю!»
Приятель придвинул к себе блюдечко, подозрительно перевернул ложечкой несколько ягод.
«Ну и ничтожество! – пробормотал он – В микроскоп надо рассматривать. А в Закавказье, в Озургетах, помню, пришлось мне собирать ежевику… Что было за чудо! Величиной в сливу! А аромат! А вкус!»
Он осторожно всунул ложку с вареньем в рот, пожевал… И выплюнул на блюдечко ягоды.
«Еловые шишки!» – строго произнес он.
«Как… еловые?»
«Да так. Кроме косточек ничего нет. А какая была ежевика, например, под Кисловодском! Помню, ездили мы на Бермамыт»…
В день отъезда приятель решил отправиться на вокзал за два часа до отхода поезда.
«Погодите, еще рано, – уговаривал его я. – Ведь до вокзала на автобусе всего двадцать минут!»
«Знаю я эти двадцать, – мрачно отвечал он. – Пишут в расписании, что поезд отходит в шесть, а отходит на самом деле в половине шестого. И притом каждая линия имеет свои собственные обычаи. В Орлеане, например, всегда опаздывают, в Дижоне, наоборот, обязательно уходят на несколько минут раньше. Вообще, какой везде беспорядок! Какая неразбериха!»
Он без дальнейших слов взял в руку свой чемодан и решительно вышел из дому, направляясь к остановке автобуса.
«Да это вам не Россия, – наставительно продолжал он, идя рядом со мной. – У нас все было строго координировано. Бывало собираюсь я из имения в губернский город на дворянское собрание. Кучеру скажешь, чтобы лошади были готовы к шести часам вечера, к ночному поезду. А он подаст их к семи. Приедешь на станцию с опозданием в полчаса, а поезд сам опоздал на час сорок. В дороге машинист за ночь еще надбавит опоздание, приедем в город не в девять утра, а в одиннадцать. А собрание наше как раз собралось не в десять, а в двенадцать. Вот все таким образом прекрасно и выходит. Вполне аккуратно. Никто не страдает, дела текут в полном порядке. А здесь? Поезда спешат, автобусы задерживаются, собрания начинаются вовремя. Всюду полный хаос!»
Он вскочил в автобус, толкнул чемоданом какого-то господина, чтобы тот посторонился. И обернувшись ко мне, крикнул:
«Скоро снова приеду! Поговорим еще кое о чем!»
Непонятно, что делается.
Такой прогресс во всем, такие замечательные изобретения, такие усовершенствования в смысле комфорта… А жить негде.
От кого ни получишь письмо, обязательно среди текста жалоба: трудно с квартирами. И, главное, не хватает жилищ не только у нас, в Европе, где во имя светлого будущего немцы и западные союзники совместно расколотили сотни тысяч домов, но и там, где война не принесла своих благословенных плодов.
Какие, например, были разрушения в Тунисе? Все обошлось без особого щеголянья техникой. А. между тем, нанять комнату там можно только случайно, при особом счастье, за сорок километров от города, в арабской семье. И нужно еще за это благодарить Аллаха.
Даже в Касабланке и то нет помещений. Ведь, кажется, обе воюющие просвещенные стороны не оказали особого внимания этому городу. А ни одно предприятие там не может выписать для себя новых служащих за неимением квартир.
