– А в мае месяце в районе реки Лиски мы начисто расколотили красных. С одной стороны, отряд генерала Фицхелаурова[542], с другой – Мамонтова[543]. Как надвинулись мы на большевиков с севера, с юга, да как зажали в тиски, так и приперли к самой реке. На пятый день боев ликвидировали. А тут как раз восставшие казаки с севера стали гнать их, освободив всю территорию до железной дороги Поворино-Царицын.
– Вот и я хотел, это самое… – скромно вставлял Петр Никанорович. – О железных дорогах…
Но собеседник без перерыва продолжал свое повествование. Наступала ночь, все расходились, и Антипов грустно возвращался домой.
Кроме ресторана стал ходить он в гости к некоторым новым знакомым. Но нигде не было удачи. Просидит час-два, выслушает бывшего чиновника из Кредитной канцелярии, полковника генерального штаба, помещика, имевшего восемнадцать тысяч десятин. Начнет:
– А вот, когда, это самое, я…
Но тут вступает в беседу старый дипломат и говорит уже до полуночи:
– Союзников тогда вообще интересовал русский фронт. Помню, 26-го сентября 17-го года, к министру-председателю явились посланники Англии, Франции, Италии и потребовали отчета о материальной помощи, оказанной России. Камбон[544] желал, чтобы была восстановлена боеспособность армии. Соннино[545] в беседе с нашим послом сообщил, что коллективное выступление держав имеет целью дать поддержку Временному правительству…
И Петр Никанорович опять возвращался домой, глубоко опечаленный.
Один раз у Антипова блеснула надежда, что ему удастся, наконец, высказаться. Услышал он от кого-то, что князь Льговский заболел ларингитом. Князь был человек негордый, искренний демократ, и потому не только не чуждался бывшего кондуктора, но однажды даже милостиво пригласил его к себе на мансарду и целый вечер рассказывал про осаду Перемышля в Первую Великую войну. Вся остальная русская колония об этой осаде уже много раз слышала.
– А что такое ларингит? – затаив дыхание, спросил своего информатора Петр Никанорович.
– Болезнь горла, – отвечал тот. – Князь сейчас совсем говорить не может, только шепчет.
Бросился Антипов к князю. Наконец-то! Князь будет молчать, а он – говорить. Хватит времени рассказать не только про роды и нападение, но и про ученические годы в уездном училище.
Явился Петр Никанорович к князю. Постучался, вошел. А там, возле больного, – какая-то почтенная старая дама. Больной сидит в кресле, едва слышным голосом бормочет что-то про брусиловское наступление. А дама, не слушая его, громко вспоминает:
– Итак, это был первый мой вальс с Императором Александром Александровичем. А затем, через некоторое время, получаем мы опять приглашение на придворный бал. Стала я готовиться. Что Император будет со мной танцевать, в этом я не сомневалась, но какое платье сшить для бала? Стала я ездить из Царского Села в Петербург, в магазины, материю подходящую искать…
– Вот, у нас, на нашей дороге в купе… – робко вмешался в придворный бал Антипов. – Был такой случай…
Старая дама с изумлением посмотрела на смельчака и продолжала:
– Танцевать-то Его Величество будет со мною, но что? Вальс или мазурку? А вальс и мазурка требуют разных платьев. У вальса талия должна быть сильно перехвачена, поэтому материю нужно брать тоньше и мягче, чтобы лучше ложилась…
– Ну, тут-то мы и начали их громить тяжелой артиллерией, – шепотом согласился князь.
Ничего не вышло у бедняги Петра Никаноровича с ларингитом. Вернулся он домой мрачный, стал обсуждать: как быть? Время идет, старость приближается, а никто так его рассказов до сих пор и не выслушал.
Подумал он, подумал, и пустился на хитрости. Под предлогом болезни печени отправился к местному русскому доктору, покорно дал ему руку для определения давления, а когда тот спросил, много ли он пил в своей жизни и попросил раздеться, Петр Никанорович решил действовать.
Стоит в кабинете голый и говорит:
– Вообще пить я не пил, а ежели иногда пил, то всегда с рассуждением. Вот, когда бывало холодно стоять на площадке товарного вагона, приходилось немного водкой согреваться. Один раз стою я так, гляжу по сторонам насыпи. На подъемах-то, когда поезд медленно идет, нападения часто бывали. И вдруг вижу в темноте: люди!
– Причем тут люди? Какие люди? – рассердился доктор. – Пожалуйста, ложитесь и не разговаривайте!
В порыве отчаяния пришла Антипову даже кощунственная мысль: рассказать о своей деятельности в России священнику на исповеди. Ведь на исповеди каждый духовник обязан до конца выслушать кающегося! Но, как человек религиозный, Петр Никанорович почувствовал, что это нехорошо, и отказался от подобного плана.
Потянулись тяжкие беспросветные дни. Все другие, которые поэнергичнее, непрерывно говорят о себе, вспоминают, хватают слушателей, где ни придется; повторяют свою биографию в разных домах по несколько раз. А Антипов живет, как отверженный: никто не интересуется, как он служил, кого встречал в жизни, в какой губернии, в каком уезде родился.
