– Да що там… – солидно отвечает Федорыч. – Мэнэ наш дилехтор любить и уважае. Бо я николи ничего не возьму. Хочь лежит тысяча хранков. Одного разу он мэнэ говорить: чого ты, Теодор, в Россию не йидешь? А я кажу: ты того не бачишь, що у мэнэ було! А кони у тэбэ були? А коровы були? А свыни були? Ось! Так вин мэнэ тэпэрь уважае, и я з ным на «ты»… Так йому и кажу: «тю».
– Ну, а как к вам относятся низшие служащие?
– Да как… Там, где я работаю, в санатории, усе монашки прислужують. То я, як що не в порядке, то их як зачну ругать! На усих языках – и по-русски, и по-хранцюзски, и по– немецьки. Так воны, тии святии, – запруться себе в комнатах, тай хрестятся! А мены дылехтор наш каже: «Ты их, Тео, ругай, але так, щоб больные не чули».
Прожил Федорыч в этом году, как всегда, почти весь свой трехнедельный отпуск на нашем берегу тихо, чинно, благородно; купался вовсю: и впрок, вперед, и за прошлое время – назад; танцевал, ел мороженое, принимал участие в общих прогулках; был со всеми в милых отношениях. И, вдруг, однажды увидели все, как бывает он грозен, когда кто-нибудь оскорбит его, а особенно – заденет его национальную честь.
Проездом из Италии остановился у нас в пансионе на несколько дней один русский молодой инженер, большой поклонник итальянского искусства. Как человек интересный, словоохотливый, он быстро завладел всеобщим вниманием и сразу же вызвал в Федорыче некоторую неприязнь.
– Брехунец! – презрительно решил Федорыч. И постепенно замкнулся в себе. Перестал за завтраком, и за ужином громогласно рассуждать о России, о большевиках, о своих туберкулезных больных. Угрюмо сидит за столом, иронически слушает, как стрекочет новый пансионер.
А тот, действительно, каждый раз за едой произносит панегирики по адресу Италии. Он, оказывается, без итальянского воздуха и итальянского неба просуществовать больше года никак не может. Без Италии ему жизнь не в жизнь, радость не в радость. Ему нужны эти самые флюиды, утонченные эстетические эманации, мистические незримые волны…
– Хм, – издавал краткий саркастический звук Федорыч после каждой подобной восторженной речи. Но в разговор, все-таки, не вмешивался, особенно когда дело шло о флюидах. И так продолжалось до тех пор, пока наш эстет не разразился чересчур пышной речью об исключительности итальянского гения.
– О, расскажите, какие наиболее гениальные вещи вы видели там? – стала просить его одна дама. – Я вчера уезжала на целый день, не слышала…
– Какие? Да все гениально! Каждый мастер по-своему… Что может быть, например, прекраснее Мадонны Джованни Беллини в Венеции. Или «Тайной Вечери» Леонардо да Винчи в Милане, в монастыре Санта Мария делле Грацие? Какая перспектива! Какое волшебство глубины! А Флоренция? Без Флоренции я не мыслю Италии, без Италии я не мыслю Флоренции. Эти замечательные барельефы Донателло, эти «Певцы» Лукка делла Роббиа! А Персей, держащий в руке голову Медузы, работы Челлини в Лоджа дей Ланци? А галерея Уффици? Одно чудо за другим, один шедевр рядом со следующим. Боттичеллиевская Мадонна с Младенцем, держащим гранат, окруженным сонмом Ангелов… Мадонна дель Карделлино Рафаэля… Мадонна Корреджо… Мадонна Гирландайо. Мадонна фра Анджелико с двенадцатью Ангелами… А перейдите в галерею Питти – и новое очарование, новый трепет в душе. Мадонна дель Грандука, Мадонна сидящая – делла седиа или седжола. Иоанн Креститель или Мадонна дель Сарто. Давид Микеланджело. Мадонна Чимабуэ… Фрески Гирландайо для семьи Торнабуони…
– Буде! – поднявшись с места, грозно воскликнул, вдруг, Федорыч. – Не могу боле! А ну, кажите мени, молодой чоловик: а вы у Киеви були? Так от, як не були, так и молчите! Италия та Италия! А поизжайте по усим монастырям та подивитесь – а потом скажете! Я не могу, в мэнэ болыть, коли прынижают Россию! – ударяя себя в грудь, продолжал Федорыч. – Чого вы хфалите усе Италию? Вы – русский чоловик, а у голови – Италия та Италия, Македона та Македона! Понамалевали голых богынь – тай все! Тай ще похфаляються! А я не могу, в мене болить, – снова ударил себя в грудь Федорыч. – Я теж в Серьбии був, у Болгарии був, в Югославии був, – а я николи не хвалю, бо дай, Боже, щастя России! Ось у нас, на Полтавщини, помещик церкву построив – та що? Так сто лет тая церква стоить, а ни одна краска в ней не слизла, от! А вин каже: Италия!
На следующий день Федорыч уехал. На целые сутки раньше, чем предполагал. Уезжал он грустный, задумчивый, как будто слегка обиженный. Но попрощался со всеми дружески, исключая итальянского гостя, которого обошел сторонкой, будто-то бы не заметив.
– В будущем году приедете? – спросили его.
– А кто его знае! – печально ответил он.
Милый Федорыч. Хотел бы я еще раз встретиться с ним, пожать его благородную руку.
