— Подвал большой, — меланхолично отозвался лорд Себастьян, опускаясь на колени прямо на пол, протягивая вперед руки и… мамочки, даже думать не хочу, что он там щупает и во что так плотоядно всматривается! — Черт, он уже готов, ты посмотри!
— Еще чего! Я, знаешь ли, не по этой части, — фыркнул тот в ответ. — До сих пор удивляюсь, что ты меня в это все втравил.
— Я могу, — самодовольно ухмыльнулся лорд Себастьян. — Давай активнее! Чего ты там у него по спине руками шаришь?! Давай ниже!… Вот-вот…
Глухой то ли стон, то ли всхлип огласил весь подвал, а далее последовал и торжествующий клич Себастьяна:
— Чешуя! Черт, он чешуёй начал покрываться! А глаза, глаза!
И, прежде чем я успела что-то сообразить, он резво вскочил на ноги и сорвал с глаз брата ту самую повязку, которую я сжимала в руке на берегу Черного пруда недалеко от проклятого омута, и мой взгляд встретился с затуманенным взором Франсуа… Словно в омуты, я заглянула в два больших чернющих глаза темнее самой Тьмы, и их чернота затянула меня в другое воспоминание…
После такого "увлекательного" путешествия в прошлое я уж готовилась попасть в воспоминание о каких-то непотребствах, истязаниях или чего еще более изощренного, до чего мое неискушенное сознание само бы ни в жизнь не додумалось, так что перемещение в самую гущу траурной процессии на таком фоне воспринималось как нечто обыденное и даже банальное.
Как несложно догадаться, в последний путь провожали сэра Гвейна Благородное Сердце. Во главе процессии по традиции несли открытый гроб с почившим, сразу следом — наследник. Не удержавшись, я скользнула к лорду Себастьяну, и меня обдало горячей волной раздирающих его чувств. Ого… а я и не подозревала, что могу через чужие воспоминания ощущать чувства окружающих! Или, может, это потому что чувства юного графа Ла Виконтесс Ле Грант дю Трюмон. Внешне высокий, стройный, даже несколько худой, юноша, у которого только-только начал пробиваться пушок над верхней губой (лет шестнадцать, не более!), выглядел идеально спокойным и держался с достоинством, подобающем его статусу и положению. Но я то чувствовала, что в душе он захлебывается слезами от горя. Его водянистые глаза, видимо, уже начавшие тускнеть (странно, ведь свадьбы и, соответственно, проклятия, еще не было…) неотрывно смотрели на лицо отца, который, казалось, в самом деле просто уснул и, судя по тронувшей губы легкой улыбке, видел прекрасный сон. Кажется, до меня долетали даже мысли Себастьяна… Он вспоминал, как отец часто был недоволен им, говорил, что сыновний азарт ученого до добра не доведет и что он за исследовательским интересом забывает о чести и морали, вздыхал о том, что младший так безответственно относится ко всему, что не относится к его опытам и экспериментам. И в то же время сэр Гвейн гордился им. Отец говорил об этом редко, но от этого каждая его похвала была еще слаще и желаннее. Жак по секрету рассказывал молодому хозяину, что граф ставит в пример другим сыновьям жажду знаний Себастьяна, его прилежание и пытливый ум. Франциск, конечно, бесился от этого, а Франсуа просто пропускал мимо ушей, попутно искренне соглашаясь с отцом.
Кстати, об этих двоих… Я отыскала взглядом Франсуа, как всегда с повязкой на глазах, а вот Франциска нигде не было. Неужели шарится в кабинете отца вместо того, чтобы проститься с ним навсегда? Вернувшись к среднему сыну сэра Гвейна, я попробовала услышать его мысли или ощутить чувства… и ничего! Я попробовала раз, второй, третий… Глухая стена! Что ж это такое? Почему я смогла почувствовать Себастьяна, а его брата — нет?!
Сосредоточившись, я прислушалась ко всей процессии, чтобы понять, кого я еще могу так странно ощутить, кроме нынешнего графа Ла Виконтесс Ле Грант дю Трюмон. И я услышала еще одного! Просто таки кожей услышала, как и положено моей змеиной натуре! Услышала… что?!
Устремляя взор в конец вереницы людей, я уже знала кого увижу. Насколько я знаю, на юге, также как и в Веридоре, принято, чтобы вдова почившего шла под руку с наследником сразу за гробом, но невысокая хрупкая леди в платье цвета скорби, с траурным крепом, спускающимся ниже талии, решила пренебречь этими правилами, скорее всего потому что у нее не хватало моральных сил держать лицо… а может она не считала это нужным. Супруга сэра Гвейна плакала навзрыд, пряча лицо на груди у своего кавалера и все еще держась на ногах только благодаря его поддержке. Зная южные традиции, можно было предположить, что леди так ведет себя с ним, потому что он был вторым консумматором брака, а значит, после смерти законного мужа оставался покровителем безутешной вдовы. И вот этот, с позволения сказать, человек, легендарный Страх и Ужас всея Веридора и северных земель впридачу, на юге более известный не как Тринадцатый Принц Веридорский, а просто как Гарет, начальник охраны Зеленого Горба и побратим сэра Гвейна Благородное Сердце, сейчас с немалым удовольствием поглаживал по тонкой талии его рыдающую жену и, смотря вслед гробу с телом своего лучшего друга, чувствовал… облегчение!