Михейша насторожился и посмотрел по сторонам. Машинально задрал голову вверх. Тут же опустил, чтобы не посчитали простачком. Нет, всё цело с виду. Ничто не перекосилось, стены каши не просят, полы разве — что немного рассохлись.
Авдотья Никифоровна поперхнулась, потом странно хихикнула.
— Я тоже в корыте мешала раствор. Мне интересно было, ей богу. Я старая, а смотрю: песочек — то — он как живой, — ты же видел на бережку. Блестит слюдой, не слипчив, камушки в нем гранитные — мелкие, мельче пшена и крупнее муки. Вроде речной песочек, а знатный. Размешаешь — так красив, что хочется скушать ложкой. Ещё известь мололи. Добавляли по золотым пропорциям. Порошок ещё какой — то серый был. По типу римского цемента. Добывали с нашей Едкой горы. Жгли и мешали с известью по своему рецепту. Тоже мне — растудыть его в карусель! Не стара я ещё тогда была. Что могла — всё делала. За мной не застоится. Ты, внучок, заметил, поди, некоторую во мне шустрость? — Бабка тут заметно ободрилась, звонче шумнула чугуном и даже как — то ровнее стала фигурой.
— Заметил.
— А, кстати, не обнаружил ли ты, дружок, на нашем альмандине тусклости… когда… — легонько усмехнулась при этом, — пока он ещё не в казне твоей числился?
— Ну, была, допустим, царапина волосяной глуботы. А что?
— А вот и то, что я его с шеи уронила в раствор и того не заметила. А когда рабочие стали штукатурить стены, то скребком — то его и царапнули. Но, необыкновенно честный один работник был. Вынул, пока он ещё не встыл, и мне отдал. За то я его отблагодарила.
— Выходит, что по твоей вине его бы не стало?
— Выходит, что и не стало бы. То было бы для меня бедой.
— Выходит, что настоящей бедой то стало благодаря мне, — вычислил внук.
Воцарилась тишина.
Михейша, судорожно обеляя себя, решил, что бабка не лишена обычных свойств людей — растерях и озорниц — на манер принцесс разных. А тема с драгоценностью, замешанной в раствор, попахивала излишне быстро закончившимся детективом. Зря, зря. Могла бы приврать! Могла бы «не заметить», а Михейша, как следователь дело бы завёл, провёл расследование и нашёл бы альмандин. Вот она где была слава! Совсем рядом прошла! А сам Михейша на поверку оказался вором. И где теперь тот камень ему неизвестно. Исчез камень как бы сам собой из сокровищницы Некука. Может сестрички помогли. Может Михейша потерял, играя в траве и сооружая уличные секреты. Пора бы всё — таки дело раскрутить: Михейша — без году как готовый следователь.
— Баба Авдоша, не пишитесь лишнего.
Расстроенный Михейша обходил стороной каверзную тему с благородным и многострадальным альмандином, где он приложил бандитскую, антиполиектовски безбожную руку.
— Как, как?
— Я всё вижу и теперь это знаю…
Михейша замялся и вновь кинул взгляд на потолок. На потолке сидела и подмигивала спасительная мысль.
— А ты… а мы, помнишь, как вместе по кедрачам лазали с палками?
Причём тут драгоценности, шишки в ветках, деревянные битки и строительство?
Бабка сейчас не рисуется, а Михейша лично сам помнит, как бабка, будучи чуть помоложе, несмотря на запреты мужа, гоанской обезьянкой ёрзала меж ветвей, сдёргивая самостоятельно не свалившиеся шишки крючком на палке, будто удлинённой ненасытью лапой. От жадности, что ли, это свойство возбудилось? Или от лишнего озорства?
Михейша уверен: добавь бабке павианий хвост — толку бы не прибавилось. Вот такой Авдотья была ловкочихой. Не от оксфордского ученья это всё, а от сибирской изворотливости. Жизнь учительская не всегда была сладкой.
— Лишь бы правильно учили и показывали, — пропускает Авдоша Михейшины слова о шишкобитном промысле, — а вот на потолок штукатурку кидать я всё ж не могла. Всяко старалась — и нету прока. Это твой папаня и дед — мастера по потолкам. Там ловкость нужна, а иначе — шлёп, и всё мимо. Раз и в глаз. Может и на голову всем пластом съехать. Это мужское дело, а наше бабское — за кухней следить и причёски не забывать… И… остальное. Впрочем, не в этом дело.
Бабка увильнула от темы, которая, как ей показалось, была ещё преждевременной для внука.
Но Михейша не таков. Столицы превращают юношей в мужчин гораздо раньше, чем считают об этом апологеты деревни и хулители городов.
Про «остальное» Михейша знает наверняка по книжкам Ги де Мопассана, по хмельным питерским анекдотцам и прочей побывальщине. А также по некоторому приобретённому, пусть небольшому, но уже почти — что полновесному опыту. Тут можно ему не намекать. Это остальное есть любовь, уважение и прочее следственное действие; как есть — остаток от первой и настоящей любви. Во все века. Это никогда не меняется. Есть ещё, правда, непотребная страсть… Это штука! О — о–о! В глазах Нева, Гороховая улица, каналы, соборы, Аничков мост. На мосту грустит Клавушка — Голландушка: её зонтик уносит в реку порыв ветра. О — о–о! Отсюда всё начиналось, а заканчивалось… О том, как продолжалось лучше не продолжать и не печатать, а то сестрицы прочтут.
Но, оп! Хорош цылькать лошадь, когда впереди тупик!
— Бабуля, довольно об этом.
